Когда они добрались до стоянки и его машины, она снова распахнула глаза. — Вау! Значит, ты можешь позволить себе две тысячи. Видимо, рисование выгодное дело.

Он расслабился, когда она села в машину, и улыбнулся.

— Может быть. Но сначала и в конце нужно рисовать ради любви. Ради любви и жизни. Ты поможешь оживить этот портрет.

Она устроилась поудобнее, пока он ехал. — За две тысячи, милый, я подарю тебе всю жизнь, какую хочешь.

О, да, подумал он. Ты подаришь мне всю жизнь, какую я захочу.

— Кстати, меня зовут Шабли, — сказала она ему.

Он сдержал смех от этой абсурдности, но чуть-чуть выпустил его наружу и улыбнулся.

— Судьба распорядилась так, что у меня дома есть отличная бутылка Шабли. Если хочешь, выпьешь бокал, чтобы расслабиться. Держать позу — утомительно. Если справишься, добавлю пятьсот долларов сверху.

— Я — Джонатан.

— Ну что ж, Джонни, за пятьсот сверху я встану на голову.

Он рассмеялся, будто забавлялся, и едва мог дождаться, когда же убьёт её.

***

Она отреагировала именно так, как он и ожидал, на его дом и студию, и в этом он уловил нотку прикидок. Несомненно, она собиралась выжать из него ещё денег.

Он позволил ей думать, что ей это удалось — в конце концов, это ему ничего не стоило.

Она жаловалась на то, что ей нужно снять макияж, но подчинилась. У неё было больше декольте, чем ему хотелось, но он решил с этим смириться, поправляя белый шёлковый галстук на оборчатом белом воротнике.

Она улыбнулась ему: — Ты точно не хочешь развлечься, Джонни?

— Искусство прежде всего.

— Да уж, ты странный парень.

Он снял длинный локон парика, спустил его через левое плечо, расставил реквизит, выставил угол рук и положение кистей.

— Смотри прямо на меня, — сказал он, начиная смешивать краски на палитре. — Легкая улыбка… Нет, чуть меньше… Вот, отлично.

К его удовольствию, она держала позу очень хорошо. Даже лучше, чем другие двое. Когда она заныла про голод, он сдержал раздражение и дал ей сыр с лепёшкой, немного вина.

И получил ещё целый час работы.

Хотя мог бы продолжать, он понимал — важен тайминг. Последний глоток вина, приглашение присесть и расслабиться.

Когда он выжимал из неё жизнь, пусть и бессознательную, он ощущал тот самый трепет, неописуемую силу, вливающуюся в него.

Он использовал её, чтобы вернуть её в позу с помощью проволоки и клея. Планировал закрепить её на доске, как второго, но понял, что этот способ слишком громоздкий.

А поскольку это не был полный портрет, он отказался от этой идеи.

Он отвёз её обратно через весь город, затем занёс её через бесполезные ворота маленького двора в солидном коричневом каменном доме.

Работая в тишине, он прислонил её к стене дома, аккуратно поправил шаль и белый воротник.

И всё ещё наполненный трепетом, поехал домой, чтобы писать картину.

ГЛАВА ЧЕРЫРНАДЦАТАЯ

Когда она наконец заснула, Ева спала крепко.

Ночь медленно переходила в утро, и ей приснился сон.

Во сне — и в полном одиночестве — Ева вошла в галерею. Воздух там стоял неподвижный, словно мир затаил дыхание. На белоснежных стенах висели картины в вычурных позолоченных рамах. Но все они были размыты — образы на холстах неуловимы, будто кто-то провёл по ним ладонью, пока краска ещё не высохла.

Она различала только неясные силуэты, размазанные пятна цвета.

И слышала лишь звук собственных шагов, гулко отдающихся по белому полу.

Свет заливал пространство, в котором она шла. Он пропитывал огромные залы, соединённые широкими арками.

Как музей, лишённый жизни.

Она переходила из одного зала в другой, не понимая, что именно видит и зачем.

Мельком она заметила окно — большое и кристально чистое. А за ним — огни и движение ночного Нью-Йорка. На тротуаре, словно сами картины, в яркой раскраске прохаживались уличные работницы. Прохожие, мужчины и женщины, выбирали ту, что им приглянулась.

Но она по-прежнему не слышала ни шума улицы, ни разговоров, ни гудков проезжающих машин.

Только собственные шаги, гулко отдающиеся в пустом пространстве — на безупречно чистом белом полу, в стенах, таких же белых и безупречных.

Потом она вошла в комнату — такую же просторную, но тёмную, как светлыми были все предыдущие.

Когда она перешагнула порог, свет вспыхнул внезапно и ярко, ослепив её.

На стене напротив висели портреты.

Теперь она знала их. Девушка с жемчужной серёжкой и в платке, Мальчик весь в синем — с лентами на туфлях и шляпой с пером в руке.

Но в отличие от картин, что она видела на экране, эти имели лица жертв.

— Так он их видел? — подумала она. — Так он их писал?

Лиса скривила губы, где-то между насмешкой и обидой.

— У меня были планы, — сказала она Еве. — Я собиралась подняться на самый верх. Нет, даже выше! А он убил меня, и теперь я застряла здесь в этом идиотском костюме.

— Это полный отстой, — согласилась Ева. — Скажи что-нибудь, чего я ещё не знаю. Или чего ещё не поняла, что знаю.

— Ты ж чёртова копша. Я просто хотела немного лёгких денег. Он выбрал меня, потому что я была лучше других на этом квартале.

— О, не неси чушь, — из рамы обернулся к ней Бобби. — Он выбрал тебя, потому что костюм на тебе сидел как надо, и лицо было похоже на какую-то другую мёртвую девушку.

— А ты откуда знаешь?

— Потому что он выбрал меня по тем же самым чёртовым причинам. Я подходил под наряд, и фигура у меня была близка к тому мёртвому парню, кого он рисовал. Ничего особенного. Просто не повезло.

— А я была особенной.

— Ты такая же уличная, как и я. Снимала жильё, делала минеты и работала руками. И что? Мне моя жизнь нравилась.

— Ночь была хорошая, — сказал он уже Еве. — Очень даже. Я собирался на завтрак с друзьями. У меня были друзья, в отличие от неё.

— Когда ты на вершине, когда ты смотришь сверху из пентхауса, тебе не нужны друзья. А я туда шла — на самый верх!

— Ага, конечно. А я просто хотел встать на ноги, заняться секс-бизнесом по-серьёзному. И если бы мои друзья захотели — я бы их потащил за собой. А теперь я мёртв. Наряжен, как кукла из фильмов ужасов. И что хуже всего? Я застрял тут с ней. А она только ноет и орёт, орёт и ноет.

— Пошёл ты, Бобби.

— Зато мёртвым мне не придётся тебя трахать, нытик ты долбаный, даже если бы ты плату втрое подняла.

— Если бы я была жива, я бы и за тройной тариф тебя не захотела. Ты вообще не особенный.

Бобби вздохнул.

— Да ты тупая. В этом и суть. Мы оба не были особенными. Мы просто подходили под его грёбаный костюм.

— Вот так ты хочешь теперь время проводить? — спросила Ева. — Ругаться друг с другом?

Бобби пожал плечами.

— Делать-то особо нечего. Надеюсь, следующий будет не такой нытик.

Он посмотрел в сторону пустой рамы — и Ева тоже. А потом заметили больше. Ещё больше пустых рам, заполняющих стену.

Ждущих мёртвых.

— Я его остановлю, — сказала она.

— Да? Тогда просыпайся к чёрту и начинай уже.

Он снова пожал плечами и застыл в позе.

***

В темноте, в тишине Ева проснулась. Когда она перевернулась на спину, кот внезапно запрыгнул ей на грудь. Затем сел и уставился.

— Ты тяжёлый, дружок, — она почесала ему уши. — Просто сон, больше странный, чем плохой. Выведи время на дисплей.

5:36

— Если бы Бобби и Лиса не решили вломиться в моё подсознание, чтобы ругаться друг с другом, я бы могла ещё двадцать поймать, — подумала она.

Вместо этого она перевернула кота, долго погладила его от головы до хвоста, затем включила свет на пятьдесят процентов.

Встала, приготовила кофе, смутно представила себе, какой миллиардный контракт Рорк ведёт в своём офисе, наверное, с кем-то на другом конце земного шара.

Потом решила провести эти двадцать минут в бассейне, плавая по дорожкам.

Смотря на коммуникатор на столе возле кровати, она задумалась — может, поставить его на беззвук. Но, поскольку не могла, подошла, взяла устройство с собой.

Она спустилась на лифте к тропическому оазису с кристально-голубой водой. Сняла ночную рубашку.

И нырнула.

На мгновение она позволила воде взять себя, окутать прохладной шелковистостью и сгладить грубые края сна. Потом прорезала воду, словно острым лезвием, погнавшимся за скоростью. У стены перевернулась, оттолкнулась и опять рванула вперёд.

После десяти тяжёлых кругов замедлилась, поменяла стиль плавания ещё на десять. Потом, бездыханная, с расслабленными мышцами, две драгоценных минуты просто плыла.

Вернувшись наверх, она увидела, что кот растянулся и спит, свет всё ещё был на пятьдесят процентов.

— Сегодня длинное совещание, — подумала она, и приняла горячий душ с паром.

Выйдя, обнаружила свет на полную, завтрак уже накрыт куполами для подогрева, а кот — растянулся на коленях у Рорка.

— Вот и ты. Ты официально заменена, — сказал он, подвинув Галахада на пол. — И выглядишь вполне отдохнувшей. Садись, ешь.

Она села, сняла купол с блюда и взяла полный ирландский завтрак. — Вот как надо начинать день.

— Если сегодня опять будет длинный день, понадобится хороший старт. Ты рано встала, — добавил он, наливая ей кофе.

— Мне приснился сон, который сказал, что лучше так и сделать. Это был не кошмар, — быстро пояснила она.

— Расскажешь мне потом.

Во время еды она рассказала ему.

— Для меня не удивительно, что жертвы говорят со мной таким образом, но картины? Они были как говорящие картины — не просто странные, а прямо-таки жуткие. Но интересные. Как в ужастиках — жуткие и интригующие. Иногда смотришь на чью-то картину и представляешь, что она говорит, но этого не ожидаешь.

Он провёл рукой по её бедру. — Тревожно.

— Да, если соединить жуткое и интересное, получится тревожно. Вот как они ругались — тоже.

— Судя по тому, что ты о них знаешь, в жизни они вряд ли были дружны.

— Очень вряд ли, — согласилась она и посмотрела на Галахада, который посмотрел на неё, когда она ела бекон. — Они занимались одним делом, но подходили к нему и к жизни по-разному. У него были друзья и семья, у неё — нет. И, видимо, она не хотела их. Для него это был бизнес, он заключал сделки, заводил знакомства. Для неё — способ обойти конкурентов и попасть в пентхаус.

— Но…

— Но, — он намазал треугольник тоста маслом и протянул ей. — Что ты из этого поняла такого, чего раньше не знала?

— Они были на работе, и это делало их лёгкой добычей. Это понятно. Но сначала — они подходили под костюмы, или почти. Поскольку костюмы делались на заказ, он нуждался, чтобы они сидели идеально. Не могло быть наоборот — не мог сначала выбрать жертву, а потом делать костюмы. Он не знал, что к моменту готовности костюмов те уже не будут работать или откажутся. Слишком много переменных, чтобы так работать, а он слишком тщательно планировал.

Она откусила тост и подумала, почему он всегда вкуснее, когда он намазывает масло.

— Второе? Он забирал деньги. Раньше я не задумывалась, и до сих пор не знаю, важно ли это. Важно всё, — она поправилась. — Не думаю, что кто-то из них уйдёт без залога. Значительного залога. Они не поедут с каким-то клиентом и не наденут костюм просто так, если у них нет налички.

Рорк кивнул в сторону Галахада, который подошёл небрежно, сел, повернулся спиной и начал мыть лапки.

— И у них не было денег?

— Нет. Это значит, что он забирал всё, что они заработали до найма. И дело не в деньгах, Рорк. Костюмы стоят гораздо дороже, но он их оставлял.

— Чтобы доказать, что он — как бы это назвать? — мастер деталей, а не просто талантливый художник.

— Именно. Скорее всего, деньги всегда были при них. Их нанимали не для секса, и они не оставят заработанное там, где он может забрать назад. Но он потратил время, чтобы забрать всё.

— Что это тебе говорит?

— Он ничего им не оставляет, потому что для него они — ничто. Деньги — его. Всё, что они принесли, — его. Думаю, он из тех, кто в детстве, если не мог взять чужую игрушку, ломал её. Калвер и Рен — просто предметы, подходящие под его требования.

— И всё же…

— Он убил их своими руками.

Поскольку он наливал ей ещё кофе, она не стала говорить, что это уже полицейский взгляд на вещи.

— И это важно. Он сначала вводил им дозу — это трусость, но и перестраховка. Потом убивал руками, лицом к лицу. Что он забирал у них — жизнь, которой, по мнению других, не хватало его картинам?

— Переносил в искусство, — заключил Рорк.

— Ладно, чёрт возьми, я не сказала это сразу, но не вини меня, если думаешь, как полицейский. Хороший, к тому же.

— Я вижу его как человека, который знает своего копа, — поправил он. — Ты видишь живые картины во сне. Ты видишь убийцу, забирающего жизни, чтобы создать их.

— Пропущу твой комментарий, — она встала и пошла к шкафу. — Возможно, он даже думает, что это работает, и добавляет, что такого рода убийства приносят чувство силы, сексуальное удовлетворение, кайф, который они хотят испытать снова. Но как бы он ни думал, убийство не делает его — кто там ещё? — Рембрандтом или кем-то ещё. Его работы всё равно будут посредственными.

— Почему «посредственными» значит «средними»? Пешие идут пешком. Тротуары забиты пешеходами, и среди них есть и те, кто значительно выше или ниже среднего.

— Язык — это интересно, правда?

Она повернулась — он стоял в дверях её шкафа. — Ты кота забыл?

— Нет, не забыл. Я его выгнал. Поскольку он отказывается вести себя цивилизованно, я вышвырнул его из комнаты и закрыл дверь.

— Да, это его научит.

Она надела чёрные брюки, но теперь, под взглядом Рорка, выбрала куртку цвета зелёного с голубым или голубого с зелёным.

— Прекрасный цвет, — легко сказал он, взяв рубашку того же цвета, но на пару тонов темнее. — Чтобы избавить тебя от тревоги.

— Раньше у меня не было тревог из-за одежды, пока ты не появился.

Он просто улыбнулся. — Ты и настоящего кофе никогда не пила.