Она была около шести футов ростом — в своих башмаках на каблуках, а медно-рыжий вихрь кудрей на голове добавлял ещё пару дюймов. В чёрном обтягивающем платье она провела их по нескольким залам, где другие посетители бродили меж картин.

– Как видите, мы предлагаем разнообразие стилей, методов, техник.

– Как вы выбираете работы и художников?

– Мы в основном работаем через агентов или проверенных покровителей.

– Никого с улицы?

– Вы имеете в виду непредставленных или самоприглашённых авторов? Бывает. – С улыбкой она проводила Еву и Пибоди в другой зал, затем подвела к картине балерины на пуантах, рядом — танцовщица в прыжке, а ещё одна — в пируэте. – Эти работы принесла, так сказать, «надежда». Анкха Хаверснелл. Многие художники не имеют представителей, и мы, по крайней мере, стараемся взглянуть и оценить. В большинстве случаев работы нам не подходят, но время от времени находишь нечто замечательное.

– Они действительно замечательные, – сказала Пибоди. – Видна грация, движение, но и усилие, сосредоточенность.

– Именно так. – Харли сияла. – Вы рисуете, детектив?

– Нет, не особо. Просто восхищаюсь.

– Как и я. Эти работы выставлены всего несколько дней, но уже вызвали немалый интерес.

– А что насчёт тех, кого вы отвергаете? – уточнила Ева.

– Реакции бывают разные. Отказ — дело болезненное. Наш стандартный ответ — мы работаем через агентов. Конечно, не каждого представленного художника мы тоже принимаем.

– В любом случае — представленный или нет — кто-то выделился? Кто-то, чья реакция вас обеспокоила?

– О, Боже, лейтенант, бывает всё. Слёзы, отчаяние, гнев, оскорбления, даже угрозы.

– Какие именно угрозы?

– Самоубийство, или угрозы насилия. Например, что мне следует выколоть глаза, раз уж я и так слепа, или что они сожгут галерею дотла, прежде чем допустят, чтобы их искусство висело здесь.

– Вы сообщали об угрозах?

Покачав головой, от чего кудри затанцевали, она улыбнулась.

– Лейтенант, это вспышка страсти. Большинство из них делают эффектный выход, а многие возвращаются с новыми работами. Или отправляются по другим галереям. Некоторые возвращаются и говорят, что их приняли в другом месте. Я всем желаю удачи.

– Вернёмся к повторяющимся визитам. Кто-то, кто приходил снова, и снова был отвергнут. Мужчина, достаточно обеспеченный, чтобы позволить себе всё это.

Харли поджала губы.

– Бывают такие, кого я называю «любителями», которые могут себе позволить посвятить время хобби.

– Которые считают себя следующим великим открытием.

Она снова улыбнулась.

– Конечно. У нас была одна женщина, которая занялась акварелью в восьмидесятилетнем возрасте. Картины были вполне приятные. Она явно привыкла добиваться своего. Сначала предложила мне пять тысяч долларов, чтобы я приняла её работы, а когда я отказалась — сильно рассердилась. В следующий визит она предложила десять тысяч. А в третий — пригрозила купить галерею и уволить меня.

Харли пожала плечами.

– Я всё ещё здесь. Слышала, что другую галерею её работы приняли. Думаю, они были… компенсированы.

– Кто-нибудь ещё такой? Мужчина, который пытался подкупить, угрожать или запугивать?

Харли снова поджала губы.

– Теперь, когда вы упомянули… – И вот он, первый звоночек. – Был один, очень настойчивый. Уже прошло несколько месяцев с его последнего визита. Насколько я помню, он сказал, что мог бы купить эту «отговорку для галереи» десять раз. Я не восприняла это всерьёз, конечно, но, насколько помню, одет он был с иголочки.

– Имя?

– О нет, извините. Его работы… что же это было? – Теперь она зажмурилась. – Масло на холсте — в этом я почти уверена. Помню, что это было, в лучшем случае, посредственно. Как я уже говорила, прошло несколько месяцев. Почти год, наверное. Я о нём даже не вспоминала, пока вы не спросили.

– Вспомните сейчас. Что он рисовал?

– Что он рисовал? – повторила Харли. – Портреты. Да, вспомнила, потому что портреты у него выходили неудачные. Работы были безжизненны. И у него не было своего стиля. Застойные — вот как я бы их описала. Он приходил три, может, четыре раза.

– Он мне не понравился, – добавила она. – Не знаю, имеет ли это значение.

– Имеет. Почему он вам не понравился?

– Он был груб, высокомерен с самого начала, будто делал нам одолжение, предлагая свои картины. Сказал бы он, что мне стоит выколоть глаза — я бы это точно заявила. Он вызывал у меня… беспокойство.

– Вы можете его описать?

– О боже, прошло уже немало времени. Я… я бы сказала, ему было под тридцать, может, чуть за. Очень худой, очень бледный. Помню, у него были глаза… очень, очень тёмно-синие. Помню глаза, потому что они… скажу снова: тревожные. Это то, что запомнилось сильнее всего. Я не могу чётко представить его лицо, если вы понимаете, о чём я. Но глаза – да.

– Вы могли бы поработать с полицейским художником?

– О, ну…

– Это очень важно.

– У меня встреча через… – Она взглянула на наручный коммуникатор. – Да, я немного опоздаю. И мероприятие сегодня вечером, пропустить не могу. Завтра я могла бы выкроить время, если это действительно поможет.

– Я думаю, поможет. Полицейский художник с вами свяжется, и вы договоритесь. А пока – вспомните, может, есть ещё что-то?

– Думаю, он запомнился мне не просто так. Как и та художница с акварелями, он показался мне человеком, привыкшим получать всё, что хочет. Обещаю, я подумаю, попробую что-то ещё вспомнить. Но сейчас мне действительно нужно идти.

– Мы очень признательны за ваше время, мисс Принс. Вы нам помогли.

– Тебе нужен Янси, – сказала Пибоди, когда они вышли на улицу.

– Да, нужен. Этот тип попадает под несколько критериев, будем давить в эту точку.

– Я с ним свяжусь.

– Если кто и сможет вытащить из её памяти дополнительные детали, так это Янси. Мы обойдём ещё несколько мест – вдруг кто-то тоже запомнил хорошо одетого, очень бледного мужчину с тёмно-синими глазами и мерзким характером.

– Там внизу глайд-кар, а я голодна. Ты, может, не ощущаешь, но наверняка тоже.

– Чёрт. Ладно.

Когда они подошли к тележке, Ева вынуждена признала: в запахе сваренных как надо соевых хот-догов было что-то такое, что напоминало организму – еда это хорошо.

А уличный хот-дог в тёплый день – это очень хорошо.

– Я тоже беру хот-дог, – решила Пибоди. – Овощное рагу не спасёт.

Ева полезла в карман.

– Чёрт. Мне нужен банкомат.

– Я могу заплатить.

– У меня есть, но я почти всё заняла у Рорка. Надо вернуть.

– А… понятно.

Ева уловила нотку удивления.

– У нас с ним так заведено. Во избежание конфликтов.

Пока они шли обратно, поедая хот-доги на ходу, Ева пожала плечами:

– Его деньги могут раздражать.

Пибоди, явно повеселев, облизала палец от горчицы:

– Думаю, я бы как-то справилась.

– Я и справляюсь. Просто не хочу, чтобы он всовывал мне наличку, когда у меня пусто, как будто это ничего не значит. И не хочу дойти до того, чтобы для меня это и правда ничего не значило.

Откусив хот-дог, Пибоди кивнула:

– Понимаю. Полностью понимаю.

– Правда?

– Да, правда. Если бы ты относилась к его деньгам как к пустяку – это было бы всё равно, что сказать: плевать, нужны ли ему эти пару сотен. Конечно, не нужны. Но вернуть – это уважение. И к нему, и к себе.

– Именно. – Ева с удовлетворением и чувством справедливости легонько ударила Пибоди в плечо. – Именно. Так что мне нужен банкомат.

Она нашла его ещё до того, как доела соевый хот-дог. Сняла наличные и убрала в другой карман.

Когда они вернулись в машину, Пибоди заказала на встроенном терминале холодные напитки для обеих.

– Мы с Макнабом делим расходы. Ну, мы всё обговорили — аренду и остальное. Когда ходим куда-то, то он угощает, то я. Зависит от случая. Но общие расходы — пополам.

– Это уважение. И способ избежать конфликтов.

– Это ещё и любовь. Можно уважать, не любя. Но если любишь без уважения — долго это не продержится.

– Я использую это, если он начнёт ворчать из-за возврата. – Ева запомнила, и направилась к следующей галерее.

***

Хотя уровень сотрудничества заметно снизился, а детали размылись, им удалось зацепиться за одну галерею в Сохо.

Ещё одна – в Виллидже, и там тоже удалось выудить немного информации. Хотя управляющий работал всего три месяца и ничего не помнил, один из сотрудников вспомнил кое-что.

– Я лично с ним особо не общался.

Марк Эгбе – приятный на вид мужчина за шестьдесят – носил чёрный костюм-тройку и алый бабочкообразный галстук.

– Брендита – она ушла на пенсию пару месяцев назад – говорила, что он утверждал, будто у него был блестящий вернисаж где-то на севере.

– Вы сами с ним не разговаривали, мистер Эгбе?

– Не напрямую, нет. Думаю, я его видел, возможно, два или три раза, но он говорил только с Брендитой – мисс Кляйн – и, насколько я помню, они беседовали у неё в офисе.

– Помню, она как-то сказала, что единственный способ устроить выставку с такими безжизненными портретами – это заплатить за неё.

– Она не упоминала, где именно на севере он якобы выставлялся?

– Не думаю, или просто не помню точно. Простите.

– У вас не сохранилось его имени в записях?

– Не думаю. Честно говоря, лейтенант, она его не любила. Не то чтобы говорила об этом, – поспешно добавил он. – Она бы никогда! Но я проработал с Брендитой больше десяти лет до её ухода, так что знал.

– У вас есть её контакт?

– Да, есть. Она сейчас в путешествии. Она и её жена собирались ездить по миру минимум год, а может, и больше. Не могу сказать, где она сейчас, но у меня есть её линк и электронная почта.

Ева записала информацию, затем проверила время, когда они вышли из галереи.

– Нам нужно возвращаться. Попробуем связаться с Брендитой Кляйн, может, она вспомнит что-то ещё. Но уже ясно, что он обошёл кучу галерей.

– И если это наш человек, значит, его работы просто некачественные. Или недостаточно хороши.

– А это его злит, потому что он считает их гениальными. Если у него и правда была выставка на севере, возможно, он за неё заплатил. Или нашёл кого-то, кто устроил её за деньги.

– У нас много нитей: ткани, дизайнер или костюмеры, девушки из эскорта, галереи, потенциальные свидетели. Нужно дёрнуть за правильную. И есть ещё одна нить.

– Какая ещё?

– Масло на холсте, – сказала Пибоди, когда они сели в машину. – Принс была почти уверена, и хоть лаборатория ещё не подтвердила, но мне тоже показалось, что это масляная краска.

– Хорошо, сосредоточимся на масле.

– Не только. Если он считает себя великим художником, и у него есть деньги, разве он не будет использовать самые качественные материалы?

– Будет. – Ева на мгновение задумалась, прежде чем влиться в поток. – Если он копирует картины, разве он не захочет использовать такие же краски, как оригинальные художники?

Глаза Пибоди расширились.

– Конечно! Это же логично! Детали костюмов и прочее – это идеально совпадает. И знаешь, что ещё? Думаю, он, может быть, даже сам делает краски – как это делали раньше. Ну, наверное, делали, – добавила она с оговоркой.

– Это ещё одна нить. И мы её потянем. Выясним, какие краски использовали художники, которых он копировал. А там разберёмся. Как вообще делают пигмент?

– Я немного знаю.

Ева бросила на неё взгляд.

– Удивительно, я почему-то не удивлена.

– У меня кузина делает краски сама – из природных материалов.

– Конечно делает.

– Она перемалывает минералы, камни, растения, цветы, кору, орехи, ракушки – всё подряд. Поскольку использует только натуральные компоненты, то как связующее использует яичный желток, а воду – для нужной консистенции. Это сложно. То есть это не масло, как нам надо, но сам принцип – тот же. Я могу у неё спросить.

– Спроси. Но можно ли купить уже перемолотый пигмент?

– Конечно можно! – Пибоди постучала себя по лбу. – Я видела его в магазинах рукоделия и художественных товарах. Мне нужно было пополнить запасы для детских наборов, так что я заходила в такие места. Но он наверняка берёт более качественные, чем я.

– Начинаем с премиум-класса.

– Ладно, скажу прямо: эта часть расследования мне нравится.

– Она твоя. Выясни, какие пигменты использовали оригинальные художники – если получится. И что нужно, чтобы их изготовить. Конкретно.

– И поговорю с Финой – Серафиной, моей кузиной. Она знает и других художников, кто делает краски сам. Это хороший след!

– Начинай сейчас, – сказала Ева, когда они подъехали к Центру. – Есть большая вероятность, что он ударит снова сегодня.

– Три убийства за три ночи? Он не может писать так быстро, Ева, особенно маслом.

– Ему нужно не это. Ему нужен момент – убийство. А писать он может сколько угодно. Он уже потратил время, чтобы найти подходящие модели.

Когда они шли к лифту, Ева вслух озвучила свои мысли:

– Ему нужно было заранее выбрать, какие картины он хочет воспроизвести. И, если мы правы, достать нужные пигменты. Ему нужно вознаграждение.

– А это – убийство.

– Именно. Он может закончить картины позже. Он точно фотографирует жертв – в костюмах, в нужной позе. А если не делает фото – у него есть оригиналы. Но скорее всего – делает.

Она вошла в лифт.

– Он может начать, пока жертва ещё жива, но детали требуют времени. А он убивает их через несколько часов после того, как забирает – этого времени недостаточно.

– Детали он дорисовывает потом. Это логично, – согласилась Пибоди. – Как думаешь, долго он сможет это продолжать?

– Пока мы его не остановим.

После пятой остановки и появления копа под прикрытием, от которого пахло канализацией, Ева пересела на глайды. Пибоди пошла следом.

– Я попробую поговорить с управляющей галереей на севере, где нашли тело. Вдруг, услышав, что вспомнили другие, она тоже что-то вспомнит. Попробую выйти на связь с Кляйн и обзвоню ещё несколько галерей в том районе.