— Ну, тогда, думаю, не будет вреда съесть кусочек омлета.

Когда он уступил и раскрошил кусочек бекона на яйца, Ева проехала через ворота.

Не владельцы галереи на этот раз, подумала она, а именно галерея. Мидтаун, а не даунтаун. Это убрало фактор местоположения, но оставило арт-мир в центре внимания.

Она надеялась на ещё один день, немного данных из лаборатории, с которыми можно было поработать, прежде чем снова стоять над очередным телом. Но для этого случая периода охлаждения не было. Она добавила бы, что, вероятно, она нетерпелива, целеустремлённа, организована, точна и, по её мнению, слегка сумасшедшая.

Пока она направлялась на юг, части города пробуждались. В окнах зажигался свет, несколько человек спускались по лестнице в метро, неизбежный гул максибуса, который останавливался, чтобы выпустить и принять новых пассажиров.

Она завернула за угол, заметила патрульный автомобиль, увидела уже установленный кордон. Два полицейских стояли рядом с мужчиной в красно-чёрных клетчатых штанах, белой футболке и старых лыжных ботинках.

У него был пушистый жёлтый пёс с виляющим хвостом на поводке.

Она припарковалась за патрульной машиной, подняла значок, перешла к ленте, затем под ней.

И отметила, что, по крайней мере сначала, не будет стоять над телом — само тело стояло в углублённом дверном проёме галереи.

Собака кинулась к ней, таща мужчину за поводок. С безумно влюблёнными глазами пёс поставил лапы ей на ноги.

— Простите! Простите! Клянусь богом, он безобиден. Ещё щенок, и очень дружелюбный. Давай, Боунсер, слезь!

Боунсер слез, но сразу же напал на фальшивые шнурки на ботинках Евы.

— Ох, чёрт. — Вместо того, чтобы дергать, мужчина поднял пса на руки, где тот радостно ерзал и лизал ему лицо. — Ему всего шесть месяцев. Мы взяли его для детей, и вы можете видеть, кто выгуливает его до самого рассвета. Я выгуливал его, и увидел... думал, это витрина, понимаете? А Боунсер побежал туда, потому что думал, что это человек, а он не встречал ни одного человека, которого бы не любил.

— Вы или собака прикасались к телу, мистер…?

— Франкс, Гленн Франкс. Нет. Я сумел удержать его, и я начал... Я думал, что это витрина, пока не понял. Чёрт, какой ужасный способ начать день.

Он на мгновение замолчал, сдвинул щенка.

— Я вызвал девять-один-один, и офицеры приехали очень быстро. Рад, что они так быстро приехали. Это, простите, жутко. Вся в таком виде, стоящая мёртвая. Это действительно, простите, жутко.

— Вы видели кого-нибудь ещё в этом районе, мистер Франкс?

— Я точно нет. Мы живём всего в следующем квартале. Этот каждое утро меня будил. Типа: «Чёрт, надо выйти». Но он ли?

— Обычно вы так рано гуляете?

— Время примерно одно и то же. Иногда идём в другую сторону, чтобы разнообразить, понимаете? Может пройти несколько кварталов, пока он сделает то, ради чего меня разбудил. Обычно никого больше не встречаем.

Пёс Боунсер выглядел, будто вот-вот вырвется из рук мужчины и кинется к ней, поэтому Ева немного отступила и достала карточку.

— Можно ваши контакты? Вот мои, если вспомните что-то ещё.

— Конечно, конечно. Я их уже дал офицерам. — Он повторил свои данные для Евы и взял её карточку. — Сейчас выведу его обратно. — Ещё раз бросил быстрый взгляд к двери. — Чёрт, вам за такую работу не заплатили бы.

— Я бы добавила «странно» к слову «жутко».

— Офицер Каннингем, лейтенант. Мистер Франкс и Боунсер вызвали нас в 0:42. Офицеры Су и я прибыли на место в 0:46. Визуально мы определили, что человек, похожий на гостя костюмированной вечеринки, мёртв. Мы обеспечили сохранность места происшествия и взяли показания мистера Франкса.

— У Боунсера было много чего сказать, — добавила Су. — Но у нас не было переводчика. Хороший пес. Нам поступило сообщение о трупе в центре города, странном костюме и прочем, поэтому мы сообщили в Диспетчерскую.

Солнце ещё не взошло, и Каннингем осветил тело фонарём.

— Видите проволоку и доску, на которой его подвесили? Похоже на ребёнка, а это добавляет жути и странности.

— Ладно, стойте на месте.

Ева не узнала позу или костюм в своём справочнике, но проверила. Ни одного портрета мальчика или молодого человека в таком нарядном синем пиджаке с белым кружевным воротником, штанах до колена, белых чулках и туфлях с синими бантами. В правой руке он держал чёрную шляпу с белым пером, а левая рука была на бедре.

Кудрявые каштановые волосы спадали за воротник, немного были зачесаны на лоб. Он смотрел прямо перед собой, не улыбаясь.

Чтобы сэкономить время, Ева подключила Рорка.

— Помоги, есть ли такая картина?

— «Синий мальчик», — ответил он сразу. — Томас Гейнсборо. Оригинал хранится в Хантингтоне, Калифорния.

Он сделал паузу. — Значит, связи с Вермеером нет.

— Были они знакомы? Соперники?

— Картины написаны с разницей в сто лет, так что нет.

— Хорошо, спасибо. Мне надо к телу.

Ева убрала коммуникатор, открыла набор и начала осмотр.

— Жертва — белый мужчина в синем костюме с белым кружевным воротником и манжетами, белых чулках до колена с синими лентами, синем плаще. Есть белая отделка от подмышки до середины рукава. В правой руке чёрная шляпа с белым пером.

Она осветила тело фонариком.

— Шляпа приклеена к руке. Левая рука на бедре, тоже приклеена. Тело стоит, прикреплено к доске, прислонённой к двери.

Она убрала ткань с левой руки и смогла снять отпечаток пальца.

— Жертва — Роберт Рен, 23 года, адрес: 716 Седьмой авеню, квартира 4-Д. Лицензированный компаньон уличного уровня. Мать — Сюзанн Рен из Бронкса, отец умер; сестра — 21 год, Рэйчел Рен. Холост, официальных сожителей нет.

Она осторожно подняла подбородок, но встретила сопротивление.

— Голова приклеена. Есть признаки удушения руками. Глаза открыты, веки и губы приклеены. Судя по всему, на губах краска, на щеках — румянец. Волосы на лбу — парик, тоже приклеен.

— Урод какой-то, — пробормотала Су за спиной.

Ева молча достала приборы.

— Время смерти — 3:10.

За её спиной раздался голос Пибоди и ответ Каннингема.

— Чёрт, — сказала Пибоди, подходя ближе, — это «Синий мальчик».

— Так говорит Рорк. Роберт Рен, ещё один уличный компаньон. Привезли на этой доске, приклеили и привязали. Он хотел, чтобы жертва стояла.

— Это полный рост портрета, — уточнила Пибоди.

— И всё должно быть точным, до мелочей.

— Позволь мне показать оригинал.

Когда Пибоди его открыла, она подала изображение Еве.

— Жертва выглядит моложе двадцати трёх, но старше модели с портрета. Телосложение и рост похожи. И смотри, Даллас, доска раскрашена под фон картины. Видишь цвета? Темные с светлым вокруг плеч, зелёный переходит в коричневый возле шляпы и согнутого локтя.

— Но нет того же света и тени, — добавила Пибоди, — но фон тот же.

— Да, вижу. Точно, чётко. Это требует времени. И он уже убил двух за два дня. Завлекает, одевает. Нужно было пару часов с Калвер. Пусть это пока предположение, но я думаю, сначала он рисует или фотографирует. Тут нужно было, чтобы жертва стояла, поэтому нужна была доска. Просто доска — нельзя. Должен быть фон, как в оригинале.

— Должно быть, он подготовил заранее.

— Да. Но времени всё равно понадобилось. Офицеры, обеспечьте сохранность. Повернём доску, зафиксируем оборот и измерения.

Пибоди измерила.

— Высота — семьдесят дюймов, ширина — двадцать два с половиной. Доска искусственная, лёгкая.

— Размеры картины?

— Погоди, найду. — Пибоди поискала. — Семьдесят дюймов в высоту, сорок четыре с десятыми в ширину. Он взял полный рост, но ширину сократил вдвое.

— Ему нужна была высота, а не ширина. Широкую доску труднее таскать. Фон — уже потом, главное — портрет. Давайте вызовем морг, пометим для Морриса и вызовем уборщиков.

Пока Пибоди занималась этим, Ева поискала владельца галереи.

Нашла траст на имя Гарриет Бичэм, учреждённый четыре года назад после её смерти в сто восемнадцать лет.

— Уже едут, — сказала Пибоди.

— Галерея была домом Гарриет Бичэм, крупной покровительницы искусства. В завещании она распорядилась открыть дом как галерею. Сейчас галерею управляет её праправнучка, живёт рядом. Сначала уведомим её, а потом займёмся телом.

— Офицеры, сохраняйте место происшествия.

— Два дня подряд, — сказала Пибоди, садясь в машину Евы. — Нам надо кофе.

— Жертва заслуживает бдительных следователей, так что кофе.

— Когда-нибудь я проснусь, и у меня получится позавтракать с Макнабом на нашей кухне. Или на уютном дворике. Пока что — вот. — Она протянула Еве кофе.

— Ты, наверное, уже встала и оделась.

— Да. Бумаги подождут.

— Позвонил мужчина с собакой.

— Рано для прогулки. Думаю, щенок или старая собака.

— Он сказал щенок. Нам повезло дважды: с свидетелем и с ранним звонком. До шести утра.

— Расскажи, — зевнула Пибоди.

— А вот ему повезло ещё больше — смог найти тело раньше. Читала отчёт моих бесед с коллегами Калвер?

— Просмотрела в метро. Эта жертва не из их круга.

— Нет. Узнаем, где он работал, после разговора с хозяйкой галереи. Это расширяет территорию убийцы. У него есть транспорт, и машина, чтобы перевозить такую доску.

Она нашла адрес Айоны Бичэм — половина трёхэтажного дуплекса, хороший защищённый браунстоун, шесть безупречных ступенек над уровнем улицы. Горшки с цветами по бокам двери, окрашенной в «Мечтательный синий Пибоди».

Ева нажала звонок.

Компьютерная система ответила быстро:

— Если не экстренный случай, житель сейчас недоступен. Оставьте имя, контакт и краткое сообщение.

Ева показала значок.

— Лейтенант Даллас и детектив Пибоди, НЙПД. Сообщите мисс Бичэм, что мы хотим с ней поговорить.

— Один момент, идёт проверка... Подождите, пока житель уведомляется.

— Хорошее место, — взглянула Пибоди вверх. — На втором этаже загорелся свет.

— Да, я видела.

Прошло ещё пару минут, прежде чем дверь открылась.

— Кто пострадал? Моя семья…

— Мы не по поводу вашей семьи, мисс Бичэм. Мы по поводу инцидента в вашей галерее.

— О! Кто-то ворвался?

— Нет. Я полагаю, что здание надёжно охраняется. Можно войти и поговорить с вами?

— О, да, конечно. Извините, я крепко спала.

Для женщины, которую только что разбудили, Айона Бичэм выглядела потрясающе — растрёпанные волны чёрных волос спадали вокруг лица с идеальной кожей, где смешались тёплый коричневый и богатый кремовый оттенки. У неё были сонные голубые глаза с легким лавандовым оттенком.

Стройная и миниатюрная, в синей футболке и белых пижамных штанишках, она отошла в сторону, как кто-то позвал с лестницы:

— Айона? Всё в порядке?

Она бросила взгляд на мужчину в чёрных штанах без рубашки, стоявшего наверху ступеней — такое тело, о котором мечтают.

— Да, просто что-то случилось в галерее.

— Хочешь, принесу тебе кофе?

— О... Да, спасибо.

— А вашим гостям?

— Всё в порядке.

Айона махнула рукой в сторону гостиной.

— Это Михаил. Большое свидание прошлой ночью. — Она облегчённо выдохнула. — Действительно большое. Пожалуйста, садитесь, расскажите, что случилось.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Стены гостиной были окрашены в цвет на несколько оттенков светлее кожи Айоны и украшены произведениями искусства. Как и Пибоди, она выбрала разные уличные пейзажи, все полные движения и цвета.

В мебели она была более сдержанной: длинный белый диван, ещё один белый двухместный диван и пара кресел в том же синем цвете, что и дверь.

В камине стояло около дюжины белых свечей. На каминной полке — скульптура вытянутой металлической женщины и тёмная, глубоко вырезанная деревянная шкатулка.

— Есть какие-нибудь повреждения? — спросила Айона, садясь на двухместный диван. — Мне нужно разбудить брата. Он и его семья живут в другой половине этого дома.

— Повреждений нет. Тело нашли в дверях галереи.

— Тело? Человека? Мертвого человека! — Цвет менялся на её щеках, а глаза округлились от шока. — Кто-то умер, пытаясь проникнуть внутрь?

— Нет. Следов взлома нет. Кто-то положил тело там сегодня рано утром.

— О Боже, это ужасно. — Она сжала горло, словно пытаясь выговорить слова. — Это кто-то, кого я знаю?

Ева показала фотографию Рена.

— Нет. Мне не должно быть спокойно, но я рада. Я его не знаю. Что случилось? О, Михаил, спасибо. Кто-то умер у галереи.

— Мне очень жаль. Могу я сесть рядом? — спросил Михаил.

— Конечно, — ответила Ева.

Он взял свободную руку Айоны.

— Мисс Бичэм, вы знаете эту картину?

Ева показала «Голубого мальчика».

— Конечно. Гейнсборо. Я выросла на искусстве, иногда буквально. Моя прабабушка основала фонд, который поддерживает галерею. Мой дед и отец — художники. И моя сестра тоже. Сейчас она живёт в Италии. Я не понимаю...

— Вчера, — пробормотал Михаил, — убили женщину и выставили, как Девушку с жемчужной серёжкой Вермеера.

— Я забыла об этом. Мне нужен кофе. Мой разум... Это похоже?

— Мы так думаем. Вы знаете Уиттьеров?

— Лично нет. Моя прабабушка знала всех в нью-йоркском арт-мире. И за его пределами. Возможно, мой отец тоже. Я разбираюсь в искусстве, ценю его, но прабабушка попросила меня управлять галереей, потому что, хотя я не унаследовала талант отца, я унаследовала деловые качества от матери.

— Это не искусство. Извините, — быстро сказал Михаил. — Не мне судить.

— Почему это не искусство?

Он повернулся к Еве.

— Это? Помимо жестокости убийства? Дешёвый трюк, подделка и оправдание причинять боль другим. Тот, кто это делает, использует гениальность других, их талант, историю и искажает их искусство.

Он пожал плечами. — Мне это очень неприятно.

— Михаил — художник.

— Не Гейнсборо и не Вермеер, а Барвинов. Я сам. Этот человек, этот убийца — он не художник. Он самозванец.

— Потому что он копирует, чтобы убивать. Или, — задумалась Ева, — убивает, потому что умеет только копировать?