Я не собирался этого говорить. Оно как-то… само вылетело.
Эбби будто выдавила из меня слова. Придала смелости их произнести.
— Если не хочешь со мной разговаривать, — прошипела она, — если не хочешь справляться с проблемами, так, может, нам расстаться, Люк? Может, нам стоит, мать твою, расстаться?
И я сказал:
— Да. Хорошо. Может, и стоит.
И ухо заполнили ее тихие всхлипы, а меня охватило это ужасающее и пьянящее чувство прыжка с высоты, когда не знаешь, вода внизу или асфальт.
Я так и сидел, слушая ее рыдания и ощущая, как паника и водка со вкусом зубной пасты борются за место в моей груди, ползут по горлу и давят изнутри на глазные яблоки.
А потом телефон затих. И я подумал: «И все?» Мы действительно расстались? Могут ли три года жизни вот так закончиться по щелчку пальцев посреди ночи в темном компьютерном классе? Я закрыл лицо руками, но слезы сочились сквозь пальцы. Да что за хрень со мной творится? Полдня вдали от дома, и я уже разваливаюсь на куски.
Я мельком увидел свое отражение в одном из мониторов. Потное, бледное, зареванное лицо, обрамленное зелеными ушами Йоды. Это было так нелепо, что я покатился со смеху. Отчего окончательно стал похож на безумца. Я снял и положил уши на стол перед собой.
И вдруг услышал шум. Поднял взгляд, но в комнате никого не было. Я вытер лицо и выглянул в коридор, но и там оказалось пусто, только эта девчонка из школы, Фиби, доставала шоколадку из автомата.
Я встревожился, осознав, что она могла видеть меня таким… А даже если не видела, то, наверное, сейчас гадает, что за маньяк станет сидеть один в полночь в компьютерном классе.
— Привет, — как можно непринужденнее окликнул я.
Фиби улыбнулась:
— Привет.
Ее щеки раскраснелись от жары в баре, на лбу сверкали фиолетовые блестки.
— Веселая ночка? — спросил я, и она кивнула.
Я вдруг запаниковал, а не красные и не влажные ли мои глаза, так что выпалил:
— Я только что снял контактные линзы.
Фиби вновь вежливо кивнула, а до меня дошло, что если глаза не красные и не мокрые, то фраза совсем не к месту.
Затем она что-то сказала, но я не расслышал, потому что за нами распахнулись двери бара, выпуская наружу оглушительную музыку, крики и девушку в ярко-оранжевом наряде и меховых наушниках Пикачу. Какое-то время она раскачивалась на месте, а потом медленно осела на ступеньки.
— Ты в порядке? — забеспокоилась Фиби.
Девушка пару раз моргнула и прищурилась, будто не могла сфокусировать взгляд. От нее несло текилой и рвотой. Мы помогли ей подняться.
— Где твои друзья? — спросил я.
— Не знаю, — промямлила девчонка, и вдруг лицо ее вытянулось. — В смысле… я же их только встретила… Думаете, мы уже друзья? Думаете, я им нравлюсь?
— Несомненно, — заверила Фиби.
— А вам я нравлюсь?
Я кивнул:
— Конечно. Мы оба ярые фанаты твоего таланта.
Фиби рассмеялась, а девчонка, кажется, вполне довольная ответом, обхватила нас за плечи.
— Хорошо, хотя бы с вами я дружу. Мы можем быть друг другу друзьями, правда? Друзья с первой ночи новичков.
— Друзья с первой ночи новичков, — повторили мы с Фиби и обменялись усмешками.
Девчонка тяжко вздохнула и пригляделась к нам повнимательнее. Похоже, каждая смена выражения лица требовала от нее невероятных усилий.
— Как вас звать? — прошептала она.
— Люк и Фиби, — сказал я.
Она кивнула:
— Привет, Люк и Фиби. Я Стефани Стивенс.
— Приятно познакомиться, Стефани Стивенс.
Ты сама доберешься до комнаты?
Стефани Стивенс вздохнула и резко помотала головой, будто шестилетний ребенок:
— Не-е-е-е-е-ет.
— Где ты живешь?
Она попыталась сосредоточиться, собрав глаза в кучу.
— Сандерленд, Бельмонт-роад, семнадцать…
— Да нет же, здесь, в Ютланде. В каком корпусе живешь? Би? Си?
— Ой, я не из Ютланда. Из Вульфстана.
Фиби посмотрела на карту кампуса, прикрепленную к дверям бара. Вульфстан шел сразу за Ютландом.
— Ладно… Вульфстанский колледж… сюда.
Мы взялись за руки и со Стефани Стивенс посередке медленно двинулись по крытой аллее. Выбравшиеся из темноты озера утки крякали нам вслед.
Странно было думать, что всего год назад во время экскурсии по кампусу мы с Эбби бродили здесь же. Шагали за гидом от колледжа к колледжу вокруг огромного мутного озера, размышляя, купаются ли в нем летом, и фотографируясь на травянистом берегу. Мы даже устроили зимний пикник у главного моста, накупив самой странной всячины в «интернациональном» отделе супермаркета. Жевали вяленое мясо и чудные немецкие сладости и говорили обо всем, чем будем заниматься здесь на будущий год. Теперь эти воспоминания казались нереальными, будто и не моими вовсе. Я вытряхнул их из головы и повернулся к Фиби:
— Ну как тебе соседи?
— Довольно… безумные, — ответила она. — Один парень, Коннор, летом работал на Ибице и решил, что просто обязан устроить нам дикие деньки.
Я кивнул:
— Что может быть лучше принудительного веселья.
— Ага. Хотя я обозначила границу, отказавшись пить текилу из раковины.
— Прошу, ни слова о текиле, — мрачно пробормотала Стефани Стивенс.
— А у тебя как с соседями? — спросила меня Фиби.
— Судя по всему, с точностью до наоборот. Нет, они вроде приятные. Тихие, но приятные. Хотя почти все изучают химию и знакомство прошло под разговоры о полимерах и прочей ерунде. А ты что изучаешь?
— Английский.
— О, здорово. И я. Может, попадем в одну группу.
Повисла пауза, и вдруг Стефани Стивенс остановилась и заявила:
— А я изучаю французский и гостиничный бизнес.
После чего ее вырвало в кусты.
К тому моменту, как мы добрались до Вульфстана, утки от нас отстали. Каким-то чудом Стефани Стивенс сумела вспомнить код от корпуса, и вскоре мы рука об руку поднялись по лестнице. В коридоре она потыкалась ключом в замок, открыла дверь, пробормотала: «Хрших снов, дрзя с первой нчи нвичков», и рухнула на кровать лицом вниз. Ее комната ничем не отличалась от моей: те же табачно-желтые стены, то же обшарпанное ковровое покрытие, тот же странный коричневый шкафчик, в котором прячутся раковина и зеркало. Здесь даже стояла точно такая же новая лампа из «Икеи».
— Думаешь, с ней все в порядке? — прошептала Фиби.
— Ну, она храпит, — заметил я. — Хороший знак.
— Не для ее соседей, — поморщилась Фиби. — Только послушай — она как живой тромбон. А стены тут тонкие.
Я засмеялся:
— Наверное, лучше придать ей более здоровую позу, да? На всякий случай.
Под нескончаемое бормотание «я люблю своих друзей с первой ночи новичков» мы осторожно перевернули Стефани.
— Как-то боязно оставлять ее в таком состоянии, — прошептала Фиби.
— Ага. Давай выпьем чаю, а потом вернемся и проверим, как она?
— Эм… хорошо. Да, отличная идея.
Мы прошли на кухню, и, пока закипал чайник, я нашел кружки и молоко. Затем мы спустились на улицу. Через озеро тянулся узкий красный мостик, и мы немного постояли посредине, прислонившись к перилам и наблюдая, как от наших кружек поднимается пар.
Было холодно, и я чувствовал, как ветер и горячий чай изгоняют из меня алкоголь. Я думал об Эбби, о телефонном разговоре и невообразимой дерьмовости последних месяцев. Я провел лето, считая, что универ волшебным образом все изменит. Я поеду в Йорк, она — в Кардифф, и ни о каком расставании даже речи не зайдет. Всего десять часов в колледже, и я уже получил важный жизненный урок: не будь таким чертовски наивным.
— О боже, да! — Из кармана халата, который я отдал ей в баре, Фиби выудила «Твикс». — Совсем забыла, что его купила. Каждому по палочке?
— Отлично. — Я взял свою долю шоколада.
И среди прочих вопросов задумался, почему никогда не замечал, насколько Фиби хороша. Водопад темных вьющихся волос, потрясающая улыбка…
Наверное, я миллион раз проходил мимо нее в школе. Не могла же она так сильно измениться за десять недель? Вероятно, я слишком зациклился на Эбби и не смотрел на других девчонок… Нет, неправда. Я точно замечал Ишу Мэтьюз. И Лорен Грин. И Кэти Ридер.
Но я никогда не замечал Фиби.
Все это походило на внетелесный опыт.
Именно о такого рода дерьме когда-то мечтала четырнадцатилетняя я. Ну, может, не о блюющей Стефани Стивенс и не о подкатывающем к горлу пунше, который мы с соседями распили еще до похода в бар, но о той части, что касается Люка Тейлора. О нашем дружеском общении один на один. Будто Доктор Кто, я перенеслась назад и нырнула в фантазию девятиклассницы Фиби. Главное сейчас выглядеть невозмутимой, беззаботной и не лепетать. По словам Флоры, я начинаю лапать людей, когда напиваюсь, так что теперь, стоило мне оказаться сантиметрах в тридцати от Люка, я отодвигалась.
Он глотнул чая, затем уселся на перила, так что ноги болтались над мостом. Я последовала его примеру. Почти. В смысле, я последовала, но забыла, что моя кружка гораздо полнее, чем его, и что мне абсолютно неподвластны плавные и грациозные движения. На долю секунды я подумала, что сейчас перевалюсь через железные перила и улечу в озеро, пронзительно взвизгнула, а потом с грохотом опять приземлилась на ноги на мост, словно престарелый пингвин.
Когда я подняла глаза, Люк отряхивал волосы от чая.
— Боже, ты как? Мне так жаль! — Я почти коснулась его, но вовремя одернула руку. — Я пыталась спасти чай. Прости.
— Спасти чай. — Он расхохотался, и я тоже не смогла удержаться. — Приятно знать, что ты ценишь меня меньше, чем чай.
Безумно хотелось достать телефон и отправить Флоре сообщение с точной цитатой.
— Неуклюжесть — мое второе имя, — призналась я. — Родители три года заставляли меня танцевать диско, чтобы хоть немного это исправить, но только добавили мне комплексов. Дома есть моя фотка в обтягивающем бирюзовом комбезе. В смысле, подобное ребенку не помогает, а делает только хуже…
Я сжала в кулаке большой палец, пытаясь оборвать свой лепет. Ну хотя бы не фыркнула. Из всех привычек фырканье, наверное, самая несексуальная.
Люк улыбнулся:
— Мама заставляла меня танцевать фламенко, потому что моя сестра ходила на занятия, а она не хотела оплачивать няню.
— Сколько тебе было?
— Достаточно, чтобы осознавать, что я там единственный парень. Им даже пришлось купить мне специальную цветастую рубашку в красный и черный горох. Я сдавал экзамен и все такое.
— Хорошо сдал?
Он притворно скромно пожал плечами:
— Ох, даже не помню. Получил почетную грамоту. Ничего особенного. Просто грамота.
— Не могу представить тебя танцующим фламенко, — рассмеялась я.
— На самом деле я был неплох. Хочешь перелью тебе немного своего чая?
— Нет, как я уже сказала, я спасала чай. Немного осталось. — Я показала Люку свою кружку. — Мне как-то неловко. Из этих кружек еще ни разу не пили. Смотри, тут наклейка — два фунта девяносто девять пенсов, Роберт Диас.
— Уверен, никто не станет возражать, — сказал Люк. — Никто даже не узнает. К тому же мы всегда можем все свалить на Стефани Стивенс.
— Ага, оставим записку, мол, это сделала Стефани Стивенс.
Мы посидели еще немного, просто потягивая чай и глядя на озеро, что помогло мне понять, насколько сильно я вымоталась.
Люк вздохнул:
— По ощущениям это был самый долгий день в моей жизни. С утреннего пробуждения будто и не часы, а недели прошли.
Интересно, день показался ему таким длинным из-за того же, из-за чего Люк плакал — чем бы оно ни было? Это как-то связано с Эбби Бейкер? Конечно, нет. Они же золотая пара нашего выпуска. Вдруг вспомнилось, как они выглядели на балу — будто стояли на красной ковровой дорожке «Оскара», а не у стойки регистрации «Кингстон Холидей Инн».
— Да, но мы справились. — Я подняла кружку. — Вздрогнем. За переживших первый день.
Мы чокнулись, и Люк кивнул:
— Ага. За нас с тобой, и если Стефани Стивенс не умерла, то и за нее тоже. Мы пережили первый день в универе. И мы оба нашли себе друга. На самом деле даже двух друзей, если считать Стефани Стивенс. Если она мертва, то тем более считаем, она ведь не сможет ничего оспорить.
Я покачала головой:
— Ну вот серьезно, почему все так одержимы смертью в универе?
— Без понятия. Ты знаешь Риса Морриса?
Конечно, я знала Риса Морриса. Он был лучшим другом Люка.
— Возможно…
— В общем, он рассказывал мне, как один парень в первую ночь новичков свалился в мусорку, ударился головой и отключился, и его отвезли на свалку.
— Ну а я о чем? И он не просто умер, а умер странно. Негин, моя подруга из соседней комнаты, тоже на этом повернута.
— О, так у тебя уже есть подруга? — Люк поднял бровь. — Досадно. Я думал, что мы со Стефани Стивенс твои закадыки с первой ночи новичков. Ну и если эта Негин твоя подруга, то где она?
На самом деле я понятия не имела, где Негин. Интересно, она разозлилась, что я исчезла? Я неопределенно махнула рукой через озеро в сторону Ютланда:
— Где-то там.
— Это утка, Фиби. — Означенная утка поплыла к нам. — Смотри, она тоже хочет подружиться.
Я бросила в воду крошки от «Твикса».
— Ладно, договорились, — ухмыльнулся Люк. — Ты, я, Стефани Стивенс, Негин — кем бы она ни была — и эта утка. Вот и вся компания с первой ночи новичков. Больше друзей — это уже перебор.
— Так странно. Все утверждают, что ты никогда больше не заговоришь с теми, с кем тусил в первую неделю, но мне правда нравится Негин.
Он поднял кружку:
— Вздрогнем. Мы с уткой и Стефани Стивенс отбор не прошли. Ну и ладно. Зато мы есть друг удруга.
Люк оказался гораздо забавнее, чем я представляла. И отнюдь не таким самоуверенным. На самом деле говори.?! он довольно мягко, тихо. Он безучастио посмотрел на воду.
— Интересно, что произойдет через три года? — произнес он так, будто забыл, что я стою рядом.
— Нам будет двадцать один. Кажется, что до этого еще так далеко. А что ты хочешь, чтобы произошло?
Люк не поднял взгляда.
— Наверное, чтобы все стало менее сложным.
И впервые он сказал что-то серьезно, без насмешки. Мне даже показалось, что вот он, настоящий. Я не знала, что делать, потому просто молчала.
Люк словно мальчишка болтал ногами над мостом.
— Ну что, проверим нашу подругу с первой ночи новичков? — Он спрыгнул и протянул мне руку: — Постарайся не упасть.
Вкладывая свою ладонь в его, я одновременно представляла, как опишу все это Флоре. Я впервые прикоснулась к Люку Тейлору. И очень постаралась не опираться на него всем весом, чтобы позорно не утащить его за собой в озеро. Мы вернулись в корпус, поднялись по лестнице. На кухне тщательно вымыли кружки и поставили обратно на полку. А затем заглянули к Стефани Стивенс, будто новоиспеченные родители, проверяющие малыша в колыбельке. Она храпела так громко, что книжная полка содрогалась.
Мы побрели обратно через мост и по тропинке. Из бара Ютланда все еще доносилась музыка, но там уже включили свет.
Мы шли бок о бок, и при каждом шаге наши руки соприкасались. Мой пульс зашкаливал. И пусть девятый класс — пик моего маньячного преследования Люка Тейлора — давно стал лишь смущающим воспоминанием, я все еще сходила по нему с ума. Даже сильнее, чем по Максу и Адаму, двум парням, с которыми на самом деле спала. Мне даже не хватало смелости прямо на него взглянуть, чтобы себя не выдать.
Мы остановились возле ютландского бара и замерли. Лицом к лицу, очень близко. Мой желудок раз сто перевернулся. Классическое положение для поцелуя…
— Что ж, увидимся завтра? — сказал Люк и, потянувшись, обнял меня. Быстро, поверхностно, как бы говоря «ну ладно, бывай».
А я написала Флоре: «ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ О ЛЮКЕ ТЕЙЛОРЕ: ВСЕ, НА ЧТО ТОЛЬКО ХВАТИТ ТВОЕЙ ФАНТАЗИИ, СЛУЧИЛОСЬ».
Дверь Негин была закрыта, но я видела, что свет еще горит, и тихонько постучала:
— Это Фиби. Просто убеждаюсь, что ты жива.
— Жива, — раздался голос. Затем Негин в пижаме открыла дверь и улыбнулась: — Прости, что потеряла тебя. Я не ложилась, чтобы убедиться, что ты тоже жива.
В баре будто взорвалась бомба. Под включенными лампами шатались дезориентированные потные люди и ошалело моргали друг на друга, точно нелепо разодетые кроты. На танцполе пятеро парней в разорванных простынях-тогах молотили кулаками воздух под «Build Me Up Buttercup». Девчонка в костюме банана рыдала под настольным футболом, а другая, одетая как Джастин Бибер, ее утешала. Двое разгоряченных игроков над ними агрессивно гоняли мяч, кажется, даже не подозревая, что под столом сидят девушки.
Я чувствовал опустошение. Не в дурацком чрезмерно пафосном смысле. Я просто будто… онемел изнутри. И вымотался. Я пытался привыкнуть к фразе «мы расстались», но это походило на ввод неправильного пароля. И правильного не подобрать. Почему-то все казалось нереальным. Словно и телефонный разговор, и слезы в компьютерном классе случились давным-давно. А самое странное, что лучшим за ночь было время, проведенное с Фиби и Стефани Стивенс. По крайней мере, они отвлекли меня от прочих мыслей. После случившегося мне не светило веселье, но жизнерадостность Фиби оказалась заразной. С ней так легко общаться.
Я не нашел ни Артура, ни кого-то еще из соседей, так что вернулся в корпус Би. Несмотря на почти два часа ночи, спать не хотелось. Не хотелось давать мозгу возможность как следует обработать последние события. Услышав из комнаты Артура тихую музыку, я постучал. Голос его звучал приглушенно:
— Секунду… кто там?
— Это Люк.
Пауза, а потом:
— Ладно… Входи, открыто.
Поначалу я решил, что ослышался, потому что в комнате никого не было. Сквозь музыку прорывался звук льющейся воды, будто где-то в стене трубу прорвало, и вдруг голос Артура:
— Итак, куда ты запропастился?
Только тогда я заметил его кроссовки, торчащие из-под открытой дверцы шкафа.
— Ой, извини, — пробормотал я. — Я тебя не увидел. Ты в порядке?
— Да, чувак. Почти закончил.
Я хотел было спросить, что он почти закончил, но тут опознал этот льющийся звук.
— Прости, ты там… это самое? Отливаешь? В раковину?
— Ага. Что ж еще. Для чего, по-твоему, эта раковина нужна?
— Ну… о таком ее назначении я точно не думал.
— Слушай, приятель, то, что мы не так богаты, как эти пафосные засранцы из колледжа Гильдас, не значит, что мы не можем импровизировать, смекаешь?
Я видел, как кроссовки поднялись и опустились, и струя оборвалась. Артур, красный, потный и ухмыляющийся, вышел из-за двери — в плаще Супермена, с которым я начал эту ночь.
— Ну вот. Как… — Он поднял указательный палец, обрывая себя на полуслове. — Прости, забыл смыть.
Затем вернулся за шкаф и открыл краны. Обуревавшие меня в тот момент чувства, похоже, отразились на лице, потому что Артур хмыкнул:
— Не волнуйся, друг мой, вскоре ты и сам начнешь отливать в раковину, ибо туалеты в этом корпусе буквально в конце коридора. — Он включил икс-бокс. — Проходи, я не против выпить чашку чая, если ты его заваришь.
— Без проблем, — рассмеялся я.
— А пожевать есть чего? — прошептал Артур. — Мама забила на меня в этом семестре. Наверное, решила, что раз я не первокурсник, то и есть мне ни к чему.
— Мне мама дала ингредиенты, но никакой настоящей еды, — сказал я. — К примеру, у меня есть мука, соль, оливковое масло… а есть нечего.
Артур озорно приподнял бровь:
— Мы всегда можем одолжить у Барни немного «Нутеллы»… Уверен, он не станет возражать…
Спустя десять тостов с шоколадной пастой, мы валялись на полу, готовые впасть в кому. Артур зачерпнул остатки «Нутеллы» и уставился на пустую банку.
— Они не должны делать эту штуку такой охренительно вкусной, — простонал он. — Наличие подобной вкусноты явно создает проблемы в общем жилом пространстве. Это, мать их, безответственность, вот что это такое.
— Что будем делать? — вяло пробормотал я.
Артур дернул ящик прикроватной тумбочки и выудил маркер.
— Черт, у меня только черный. Был бы коричневый, мы б закрасили банку, и он бы никогда не заметил разницу.
— Пока не решил бы поесть. А он предположительно рано или поздно решил бы.
Артур лишь пожал плечами и кинул банку мне:
— Просто позаботься об уликах, и он не сможет доказать, что это наших рук дело.
Я поплелся на кухню, но как раз в этот миг распахнулась дверь Бет, и оттуда вышел Барни, одетый, вероятно, в ее футболку, поскольку ему она доставала до колен, да и надпись гласила «ХОККЕИСТКИ ЛАНКАСТЕРА». Слегка взъерошенная голова Бет высунулась из-за его спины, и мы втроем замерли, смущенно пялясь друг на друга.
А затем Барни сказал:
— Это моя «Нутелла»?
Извинившись и заверив, что утром куплю ему новую банку, я вернулся к Артуру, но тот уже храпел на полу. Я выключил икс-бокс и направился к себе.
Лег на кровать, окруженную нераспакованными чемоданами и сумками из «Икеи», и уставился в грязно-желтый потолок. У телефона села батарея, и я решил хотя бы в этот раз оставить все как есть.