Леннокс медленно, подчеркнуто медленно поворачивает голову.

– Нет, – И он открывает дверь, выскальзывая обратно на леденящий холод.

Под хмурым небом, затянутым дымными облаками, он ковыляет, периодически чихая, обратно к белым освещенным зданиям в стиле "ридженси" на Сассекс-сквер. Кокаиновый драйв начинает исчезать, а с ним и иллюзия власти, которую он дает. Испытывая острую боль, Леннокс рад уже тому, что сам может подняться по лестнице.

Что с тобой творится? Ты на женщину напал. Ты же всю жизнь сажал ублюдков, которые нападают на женщин. Ты сам стал тем, что ненавидишь...

В кого это тебя превращает? В тебя самого, в настоящего тебя, Рэй. Не противься. Ты же знаешь, как этот вирус передается!

Фигня это все.

Включив пультом телевизор, он надеется, что его тупая болтовня заглушит спорящие голоса в его голове. Но он не успевает устроиться на диване, как звонит телефон. На экране незнакомый номер.

Леннокс ждет пять секунд, затем нажимает зеленую кнопку.

– Да? Кто это?

На том конце следует такая же долгая пауза, и он напрягается. Затем раздается лающий, резкий голос с эдинбургским акцентом:

– Дуги. Дуги Гиллман.

Сначала Леннокс хочет сбросить звонок, но любопытство берет верх над его противоречивыми чувствами. Затем он с трудом подавляет желание спросить: "Какого хрена тебе нужно?" Вместо этого он собирает остатки былых чувств товарищества, подпитываемые недавним опьянением.

– Здорово, Дуги, как дела, приятель?

– Я тут кое-что нашел, Ленни, – продолжает Гиллман голосом, каким произносятся смертные приговоры. – Тебе следует об этом знать...

И зачем, интересно, ты бы стал...

Леннокс в недоумении. Но потом его охватывает необъяснимый страх. Почему тут еще Гиллман лезет? Нотман, что ли, его попросил? А он-то что, нафиг, ищет?

– Спасибо, Дуги… Я думал, ты свалил… – он поправляется. – в смысле ушел на пенсию? – Нотман ему говорил, что это не так, но он не знает, что еще сказать, чтобы поддержать разговор.

– Все еще отрабатываю положенный месяц, – невнятно произносит Гиллман голосом пьяного копа поздней ночью, когда трезвая часть мозга все еще может сформулировать главную мысль сквозь туман алкогольного бреда. – Ты думал, я упаду кверху лапками перед этой овцой Драммонд?

То, что Гиллман вспоминает старые обиды, заставляет Леннокса осознать собственную слабость. Ему кажется, что кости словно налились свинцом, едва удерживаемые на месте мышцами и сухожилиями, натянутыми до предела. Пересаженная кожа пульсирует болью. От зевка, который он пытается подавить, у него сводит челюсть.

– Так в чем дело, Дуги?

Леннокс настраивает регулятор яркости на лампе рядом с собой, как будто это каким-то образом поможет ему лучше представить Гиллмана в воображении.

Как ни странно, это, похоже, срабатывает, поскольку Гиллман снова обретает сосредоточенность.

– У меня есть для тебя информация.

– Какая? Про Мэтью Кардингуорта, типа, что я просил Нотмана разузнать?

– Не только: я до фига всего узнал, Ленни, и это та еще хрень, приятель, – заявляет он ошеломленно. – И Нотти тут ни при чем, потому что это произошло случайно, – настаивает он, прежде чем резко заявить: – Ни одна сволочь, кроме меня, не смогла бы этого сделать!

Усталость и тревога борются за контроль над измученным телом и разумом Рэя Леннокса. В этой, казалось бы, схватке двух равных противников внезапную победу одерживает вынырнувшее из глухого переулка замешательство. Он не понимает, о чем говорит Гиллман.

– Дуги...

– Ты должен сказать, глядя мне в глаза, – и Леннокс чувствует в его голосе боль и отчаяние. – Дуги Гиллман никакой не педофил!

– Я никогда так не говорил, Дуги, – задыхаясь, выдавливает из себя Леннокс, словно пытаясь выманить раненого питомца из-под раковины для оказания неотложной ветеринарной помощи. Сейчас спорить с Гиллманом – не вариант, ведь он понимает, что его старый соперник, возможно, действительно что-то нащупал. Несмотря на целую кучу недостатков, которые он чаще всего выставлял напоказ с вызывающим удовольствием, Дуги Гиллман никогда не стал бы зря трепаться. Поэтому сейчас важно говорить с той же искренностью. – Это было в Таиланде, и мы все нажрались… Я просто подумал, что это немного сомнительно, девчонка выглядела слишком молодой, и...

– Я, блин, понятия не имел, сколько ей было лет! Я думал, у них там есть чертовы законы, запрещающие несовершеннолетних проституток! Я положился на их полицию... Я не знал! У меня же дочка, Ленни... я был хорошим копом! Ты-то знаешь! Ты же помнишь Кондитера! Я же все выбил из того проклятого зверя, насиловавшего и убивавшего детей!

Это правда. Дуги Гиллману удалось то, в чем ты сам провалился, а именно вселить страх Божий в Мистера Кондитера.

– Да, так и было, Дуги...

– Твоя проблема... твоя проблема в том, – голос Гиллмана внезапно снова становится вялым, как будто очередная порция алкоголя только что ударила ему в голову. – что ты думаешь, что ты единственный во всем гребаном мире, кто может чувствовать боль... когда ошибается… да… да… – Гиллман тяжело вздыхает. Это странный звук, как будто кто-то допивает молочный коктейль. – Я разобрался с паролями доступа, подключил к делу Скотта Маккоркела, этого мелкого умника, Ленни, но это еще не все... это вообще фигня…

Охваченный чувством, что проваливается в черную дыру внутри себя, Леннокс думает, что и он, и Гиллман, находясь за семьсот километров друг от друга, сейчас одновременно разрыдаются. Охваченный отчаянием, он умоляет:

– Дуги, прошу! Завязывай сиськи мять, что у тебя за информация, друг?!

– Я не такой, как они, Ленни, – вызывающе рычит Гиллман. – Я всю жизнь выслеживал этих чертовых ублюдков и сажал их за решетку! Я! Мы с тобой никогда не ладили, но мы же были на одной, блин, стороне, – говорит он, как будто это для него откровение. – Раз ты начал копать под этого гада Кардингуорта, я понял, что он ни фига не мальчик из церковного хора! Так оно и оказалось! И это еще не все, – повторяет Гиллман, будто сам пораженный тем, что он нашел, а потом ревет: – Но я не такой, как он, Ленни! Посмотри мне в глаза и скажи, что я прав!

Ты становишься тем, что ненавидишь...

– Дуги... что он сделал? – спрашивает Леннокс упавшим голосом.

– Я говорю, посмотри мне в глаза и скажи, что я не такой!

– Конечно, мать твою, не такой! – орет в ответ Леннокс. – Я тебе это в лицо скажу! Если надо, я завтра утром сяду в самолет и прилечу, приятель! Но скажи сначала, что там ты выяснил?

Не сможешь... не выдержишь ты еще один перелет... тебе конец, Рэймонд.

– Я бухой. Не могу сейчас... – булькает Гиллман. – завтра поговорим...

– Но, Дуги, будь ты проклят... ты же не бросишь сейчас трубку!

– Завтра, Леннокс, – рявкает Гиллман и отключается.

Опустошенный, Леннокс перезванивает, совсем не уверенный, что его бывший коллега возьмет трубку.

Он и не берет.

А если плеснет?

Когда Леннокс просыпается, тусклый свет робко пробивается сквозь дорогие жалюзи "Hunter Douglas Pirouette", которые он заказал из Штатов. Еще одна суббота, такая же, как та, в которую все началось. Неделю назад? Две? А, может, месяц? Он уже не может сказать наверняка, но ему кажется, что он улавливает слабый аромат духов Кармел, возможно, сохранившийся на постельном белье, которое давно пора сменить. Или, может, это запах Моны?

Что ты, блин, творишь, Рэймонд?

Ему нужно найти ее, расспросить о Даррене Ноулзе и Мэтью Кардингуорте. Связаны ли они? Кто она ему? Этот Ноулз – второй из туннеля?

Они здесь, возможно, все эти ублюдки здесь. Там, где они, гады, мне и нужны... Кардингуорт... Ноулз...

Ты себя с ума сведешь этими мыслями, Рэймонд!

Он медленно садится, помня о своем истерзанном теле, и спускает ноги с кровати. Часы показывают, что он проспал.

Простонав, он тянется к телефону, лежащему на прикроватном столике. На экране обвиняюще светятся уведомления, напоминая, что его жизнь проходит где-то в другом месте, а он остается позади.

Джордж:

Позвони мне. Большой контракт с тем ужасным торговым центром, ну ты помнишь, как раз выходит на тендер. Мне настоятельно рекомендовали срочно подать заявку. Все зашибись. Ну, если не считать этого хренова гриппа.

Ага, настоятельно рекомендовали... кто и за сколько, сволочь?

Кармел:

Нам обязательно надо поговорить. Это срочно.

Говори, сука, с чертовым Кардингуортом!

Ладно, ладно, Рэймонд, так с дамой не разговаривают!

Том Трэйси:

Ты как, приятель?

С ним ты больше не сможешь спарринговать, и к бабке не ходи. Не то, чтобы от этого какая-то польза и раньше была.

Он заходит в один из альбомов в разделе фотографий на телефоне и просматривает череду лиц, которые он должен был бы стереть. Почему он их сохранил, хотя никогда не смотрит? Это все женщины, которых он любил. Просматривая фотографии, он вспоминает о жертвах, которые они принесли, и своих собственных недостатках, восстанавливая в памяти обрывочный рассказ. От Пенни к Катрионе, от Труди к Кармел... но, к его внезапному ужасу, в ленте появляется лицо Кардингуорта…

Что за фигня...

Потом другие: педофилы из реестра преступников на сексуальной почве, все с этими мерзкими, провоцирующими улыбками. Он моргает и видит, как два лица выделяются среди остальных...

Это они...

...мимолетный образ двух исчадий ада, искаженный и демонический, что-то он может в них уловить, но этого недостаточно. Его прошибает пот, будто бы внутри то-то вскипает...

...он прокручивает назад, а сердце бешено колотится, но это снова Пенни-Катриона-Труди-Кармел…

...затем, как только он начинает думать, что его чувства приходят в норму, фотографии снова меняются с внезапно жестокостью: на них возникают Бритни Хэмил, затем Хейзел Ллойд, Валентина Росси, Крейг Коннор, Тианна Хинтон, некоторых из этих детей он спас, а других не смог... и наконец, самый отвратительный из них, этот подлый детоубийца, мерзкий мистер Кондитер насмешливо ухмыляется ему в ответ.

Бедные маленькие крошки.

Нужно это остановить.

Ты должен это остановить.

Телефон выскальзывает у него из рук, ударяется о край кровати и отлетает на деревянный пол. На экране появляется большая трещина, и Рэю Ленноксу хочется заплакать. Вместо этого он наблюдает, как устройство начинает звенеть, вибрируя, как лежащее на спине, умирающее насекомое. Он медленно, с трудом опускается на колени, чтобы посмотреть на него, и в красных с похмелья глазах все расплывается. От этого движения в ранах на ногах начинает пульсировать боль, и он медленно возвращается на кровать, поднимая телефон, который прекращает звонить.

Это была Кармел. Сообщения не прислала. Что она хотела? Сказать, чтобы ты бросил все, возможно, лежа рядом Кардингуортом?

Нельзя им верить, Рэй. Никому из них нельзя верить.

Когда Леннокс подходит к окну, раздается долгий громкий скрип, и он не уверен, что это пол, а не его кости. Отбрасывая в сторону эти мысли, он дрожащей рукой поднимает жалюзи. Солнце робко выглядывает из-за клубящихся черных туч, который надвигаются со стороны Ла-Манша так угрожающе, что он почти решает лечь обратно в постель.

Эта ночь стала мучительным кошмаром. Алкоголь и кокаин так возбудили его воспаленный разум, что он долго терзал искалеченное, покрытое шрамами тело. Трижды он резко подскакивал в темноте, набирая сначала Гиллмана, потом Нотмана, но оба раза безрезультатно. Наконец, уже перед рассветом он забылся в беспамятстве.

Когда он берет телефон, его затуманенный мозг сопротивляется даже простым попыткам выработать хоть какой-то план. Необходимо срочно попасть в Эдинбург и повидаться с Гиллманом, но Джордж оставил еще одно сообщение, которое он не может разобрать из-за разбитого экрана. Не в силах заставить себя готовить завтрак, он бегло осматривает квартиру и обнаруживает, что Стюарта нет дома – вероятно, трахает кого-то из постоянных членов своей богемной компании. Леннокс осторожно снимает одну из повязок. Место, где пересажена кожа на бедре, выглядит как зловещий портал в ад. Он ковыляет в ванную, чтобы сменить повязку.

Это занимает целую вечность, и когда он возвращается в гостиную, то видит Стюарта в носках, который переобувается из мокрых туфель в ботинки на резиновой подошве.

– Чертов дождь…

– Стю, я так рад тебя видеть...

– Не самый подходящий момент, Рэйми, – говорит он, натягивая сухую обувь и запихивая сброшенные туфли под кофейный столик. – Нажрался вчера, ну, пришлось ведь после звонка режиссера, который сообщил, что первая репетиция уже на следующей неделе. Похоже, тот еще говнюк...

– Да, не везет, Стю...

–... но пошли они все, сегодня вечеринка продолжается. Я только что узнал, что умер один из ветеранов местной сцены. А я-то думал, почему его вчера не было. Самоуверенный был мудак, если честно, но он мне вроде как нравился, – И он мрачно смотрит на Леннокса. – Покойся с миром, Ральфи!

У Леннокса внутри все сжимается.

– Ральфи?

– Да, Ральф Тренч. Ты его знал?

– Нет, – тут же отвечает Леннокс, в очередной раз солгав и надеясь, что Стюарт слишком увлечен собой, чтобы заметить это. – Что... что с ним случилось?

Ты мог это остановить.

– Точно не знаю, в пабе ребята расскажут. Может, покончил с собой: одинокий, депрессия, ты же знаешь, как это бывает, – Да, уж я-то знаю. Стюарт, на глазах которого наворачиваются слезы, хватает его за плечо. – Семья, Рэй. Иногда в трудные времена это все, что у нас есть, – И его пальцы сжимаются, как крючья, прежде чем он убирает руку и уходит.

Леннокс смотрит на стол в гостиной, смахивает с него пылинку. На баре что, пятно появилось? Он протирает это место рукавом. Нет. Он смотрит в окно, где виднеется полоска моря металлического цвета, и понимает, что слоняется по квартире, как зомби.