Выпучив глаза, тетя Лиана поблагодарила посла, говоря, какой он прекрасный и благородный человек. Я не видел ни его "Ролекса", ни его сына. Оглядывая комнату в поисках этих сапфировых глаз, я заметил, что библиотеку пополнили. На ее когда-то пустых полках теснились книги. Мое сердце екнуло, когда я вдруг увидел корешок книги Бальзака "Кузина Бетта" в мягкой обложке. Затем я услышал голос посла:

– Вы хотите что-нибудь сказать, молодой человек?

– У меня есть одна просьба.

Он недоуменно приподнял брови. В отличие от густых, спутанных волос на голове, они у него были тонкие, как у женщины. Потом он медленно кивнул.

Я поднялся и снял книгу с полки.

– Могу я взять ее?

– Разумеется, – весело ответил он, явно довольный моими скромными запросами. – Слышал, что вы любитель чтения. Мне самому нравится старик Бальзак. Отличный выбор!

Меня отправили жить к моему дяде в Англию, где я посещал частную школу. Поэтому я получил образование среди представителей класса, который меня изувечил.

Дядя Яхангир был ученым, который сбежал из Ирана после революции. Его лицо было сильно изуродовано после того, как в детстве на него напал бешеный датский дог. Потом он посвятил свою жизнь работе в косметической промышленности и, в частности, тестированию продукции на животных. Он ненавидел собак и кошек и бросал хищные взгляды, когда лаял соседский спаниель или их черный кот перелезал через стену в его сад в Ислингтоне. Яхангир был интеллектуалом, у которого было много друзей из аристократов, стремившихся показать свою космополитичность, принимая темнокожего мужчину в свою среду, хотя они сами возили своих детей на большие расстояния, только чтобы они не учились вместе с черными из жилых кварталов в центре Лондона.

Я был "одноруким азиатом", как охарактеризовал меня ехидный староста класса в мой самый первый день в школе. Но я был большим и злым парнем и даже одной рукой мог бить очень сильно. Я увлекся спортом. Моя инвалидность означала, что я не мог играть в регби или грести, но в спортзале я проводил столько времени, сколько мог. Но несмотря на это, мое увечье до сих пор иногда все равно причиняло мне страдания. Я опробовал несколько протезов рук, но все они в разной степени меня не устраивали.

Все свои интенсивные тренировки я проводил исключительно для подготовки к мести. Пока я таким образом себя развивал, у Ройи, казалось, тоже все было отлично. В Ислингтоне нам жилось очень хорошо. Яхангир был веселым собеседником, очень похожим на своего брата, моего отца, и не особенно пытался нас контролировать. Он обращался с нами как со взрослыми, позволяя мне и Ройе приходить и уходить, когда нам вздумается. Я быстро оценил вольности жизни в западном обществе. Я скоро открыл для себя алкоголь и девушек, но никогда не позволял ни опьянению, ни романтическим чувствам отвлечь меня от моей главной миссии. Поступив в Кембриджский университет, Ройя изучала вирусологию и инфекционные заболевания. Впоследствии она стала экспертом в этой области и преподавала и вела научную деятельность в Эдинбургском университете. Но все было хорошо лишь на поверхности. Ройя постоянно боролась с депрессией и тревогой. Однажды мне позвонила ее соседка по дому и сообщила, что у нее передозировка снотворного. Я немедленно поехал в Шотландию. Я сказал ей, что она не имеет права так поступать, что ей следует думать о своей блестящей карьере вирусолога.

– Те, кто жестоко обращаются с детьми – вот настоящие распространители заразы, – слабым голосом сказала она мне, лежа в кровати.

Она оправилась после того случая и продолжала жить прежней жизнью.

Я тоже поступил в университет, только в Оксфорде, где изучал журналистику. Я сменил имя с Араша Ланкарани на Викрама Равата. Иран и Запад продолжали ссориться, и теперь более модно было быть индийцем. Я вполне мог за него сойти. Работал в нескольких газетах. Я написал книгу "Привилегированный азиат: Моя жизнь в английской системе частных школ". Какое-то время жил в Париже, затем вернулся в Лондон. Выпустил продолжение: "Образцовый азиат: Моя жизнь в последние дни Флит-стрит"¹³.

В своей карьере журналиста я планировал пойти по стопам отца. Я собирался расследовать зверства коррумпированных режимов и, таким образом, привлечь к ответственности властную элиту. Но затем я понял две вещи. Во-первых, основная масса людей была подавлена, ошеломлена и напугана темпами происходивших перемен. Оболваненные раболепным пусканием слюней в телевизионных реалити-шоу, которые спонсировались властями, они терпимо относились к злоупотреблениям со стороны элиты или даже поклонялись им. В них была какая-то ярость жертвы, но они обращали ее друг на друга или на любую другую группу, к которой, по их мнению, относились лучше, чем к ним. И такое восприятие почти полностью контролировалось правящими кругами через средства массовой информации, которыми они управляли. Во-вторых, в любом случае, я не получал прямого удовлетворения от этой попытки разоблачить злоупотребления властей. Я хотел, чтобы они дрожали и корчились, чувствуя страх и беспомощность, которые они всегда пытались вселять в других. Я решил, что нужно подружиться с этими влиятельными людьми, которые считали, что у них есть данное Богом право разрушать чьи-то жизни. А потом я устрою для них настоящий ад.

Используя навыки, полученные при написании собственных мемуаров, я начал интересоваться написанием статей о жизни других людей.

Я стал "тем самым биографом".

Вся моя эмоциональная и физическая подготовка была направлена на то, чтобы завоевать доверие этих тщеславных людей. Когда придет время, я вырву испорченные души из слабой плоти их тел.

За эти годы я сменил несколько протезов, пока, наконец, не нашел тот, который мне действительно подходил. Сделанный из латунного сплава, это был весьма тяжелый инструмент, достойный той силы, которая была в моих бицепсах, плечах и всем теле.

Потом однажды мне пришлось снова ехать в Эдинбург по очень печальному поводу. Ройя умерла: на этот раз передозировка стала смертельной. Я был опустошен, хотя это и не стало большим сюрпризом. На похоронах я произнес надгробную речь и попросил всех помолиться, чтобы она хотя бы после смерти обрела покой, который эти звери отняли у нее при жизни. Теперь жажда мести жгла меня еще сильнее. У меня уже было досье на всех, кто был моей целью. Да, это блюдо следовало подавать холодным, но я слишком долго ждал. Я буквально сгорал от ненависти. Но с чего же начать?

И тут вмешалась сама судьба.

На скромных поминках сестры ко мне подошла красивая светловолосая женщина и посмотрела прямо в глаза.

– Я работала с Ройей, – сказала она, протягивая левую руку, чтобы пожать мою единственную. Обычно люди подавали мне правую руку и очень смущались, когда я отдергивал ее, вынужденный объяснять свою инвалидность.

Я сказал, что я не знаю ее и не могу вспомнить среди друзей Ройи. Такую красивую девушку я бы точно запомнил.

– Зато я знаю о тебе все, – прошептала она тихо, но настойчиво. – А особенно про твою жажду мести.

23

Снова задул холодный восточный ветер, и солнце скрылось за облаками. На обратном пути к машине Леннокс включает телефон, просматривая пропущенные, из которых самыми тревожными являются три звонка от специалиста тюрьмы по социальной работе, Джейн Мелвилл. Сообщения она не оставила. Он перезванивает ей и слышит слова, которые наполняют его тошнотворным и в то же время волнующим ужасом:

– Гарет Хорсбург хочет с тобой поговорить.

Опять затеял игру в кошки-мышки. Ну, давай, попробуем. Пока есть пропавшие дети и молодые девушки, родители которых обречены на мучительное незнание того, что с ними случилось, Ленноксу придется оставаться на побегушках у печально известного серийного убийцы. Пока существуют другие "желтые блокноты", те спрятанные дневники, где тонким, как паутина, почерком Хорсбург записывал тщательные планы и подробности своих преступлений, Рэй Леннокс, единственный представитель закона, которого детоубийца соглашается видеть без присутствия своего адвоката, будет продолжать участвовать в этой страшной игре.

Проезжая через Сайтхилл, он видит Мубо, тучного парня с вьющимися волосами. Это один из партнеров Алекса, еще больше разбавляющий дурь, которую получает от дилера Леннокса, и продающий плохой кокаин и бесполезные колеса. Леннокс, которого внезапно посетила удачная мысль, останавливается возле него. Было бы неплохо иметь с собой что-то для обмена с Кондитером.

– Сядь в машину, – приказывает он.

Мубо оглядывается по сторонам и подчиняется.

– Давай-как валить отсюда нахуй, не хочу, чтобы меня видели с копом!

Леннокс давит на газ и едет в промзону, где паркуется на пустыре за типографией. Мубо достает из карманов несколько упаковок кокаина.

– Это бесплатно.

– Не нужен мне твой сраный кокаин, – отвечает Леннокс, но тут же передумывает. – Похуй, дай один.

Мубо, с открытым ртом и ошеломленными глазами, молча повинуется.

Прибыв в тюрьму Сатон через полчаса, Леннокс обнаруживает Хорсбурга лежащим на кровати в его маленькой камере в отделении для преступников на сексуальной почве. Да, он определенно поправился, эта темно-бордовая роба натягивается на животе. И мистер Кондитер, похоже, чем-то расстроен. Обычно проявляющий к Ленноксу жадный интерес, на этот раз он почти не замечает присутствие детектива, едва заметно привстав на койке.

– Гарет.

Под глазами у Кондитера круги, плечи поникли.

Леннокс достает изъятый у Мубо старый телефон "Nokia", куда он подключил свой авторский тариф "Без лишних вопросов". Он сообщил Мубо, что тот отправится в тюрьму, если прекратит пополнять счет мобильника до того, как Леннокс раскроет это дело. Ему приятно думать, что за звонки Кондитера будет платить наркодилер.

Увидев телефон, Кондитер оживляется и протягивает руку.

Леннокс держит мобильник подальше.

– Сначала заслужи.

Кондитер облизывает губы, глядя на телефон, как кошак на раненую птицу.

– В Пертшире, рядом с Килликранки, недалеко от реки Гэрри, есть колодец, – И его собственные слова, кажется, заряжают его энергией. Он встречает глаза Леннокса своим фирменным мертвящим взглядом. – Считалось, что его воды обладают целебными свойствами, и в давние времена туда водили больных детей... – От натянутой улыбки Кондитера у Леннокса сводит живот.

Не подавай виду...

– Ты сам знаешь, что там найдешь. А может, даже двух зайцев, так сказать, убьешь одним выстрелом.

Леннокс смотрит в эти страшные глаза: один – хитрой свиньи, другой – бешеного козла. Душа, зеркалом которой они были, уже давно мертва.

– Неуместно так говорить, но спасибо.

В ответ на него смотрит бездна.

– Не надо мне твоих благодарностей. Мне просто нужен телефон.

Он чувствует в Кондитере скрытую тревогу. Камеру регулярно обыскивают. Оба знают, что охранники быстро найдут спрятанный телефон. Но ему нужно срочно с кем-то связаться. Леннокс знает, что все это очень неправильно, но ему уже все равно.

– Хорошо, – Он бросает "Нокию" тому на колени и поворачивается, чтобы уйти.

Кондитер улыбается.

– Норри Эрскин. Вот этот полицейский точно знает, как разыгрывать пантомиму и фарсы.

– Что? – Леннокс ошеломлен. – Что ты знаешь об Эрскине... Хочешь сказать, что он замешан в этих делах? Как это может быть?

– Предлагаю тебе проверить тот колодец.

Леннокс с угрозой смотрит на Кондитера, собирается что-то сказать, но останавливает себя.

– Увидимся, – говорит он, выходя, и благодарит надзирателя, Нила Мюррея, и Джейн Мелвилл. Он знает, что, помогая ему, они нарушают процедуры и ставят себя под угрозу.

Торопливо пересекая автостоянку, он звонит Митчу Кейси, ветерану-полицейскому из Пертшира, и договаривается встретиться с ним у колодца. Затем он отправляется в путь и, добравшись до окраины города, включает громкую связь и звонит своему брату.

Стюарт сразу же отвечает.

– Эль Мондо! Как дела?

– Хорошо, – врет Леннокс. – Слушай, – Он понижает голос. – помнишь, ты говорил, что Норри Эрскин был типа сексуально озабоченный? Что конкретно ты имел в виду?

– О, ну он известный ебарь, – смеется Стюарт. — Но мы, актеры, все такие! Наш порок – ебля, а не тот, которому предаетесь вы, ублюдки в синей форме, то есть фашизм.

– Верно... – Леннокс чувствует, как его охватывает знакомая усталость. Вот, бля, еще один остряк... – А что-нибудь поподробнее?

– О, я думаю... дай мне немного времени, сделаю пару звонков...

Леннокс знает, что Стюарт никуда звонить не будет.

– Отлично, спасибо, – он придает своему голосу искренность. – Как у тебя дела?

– Великолепно! Ходят слухи, что моя комедия на "BBC Scotland" "Типичное Глазго" – с восклицательным знаком – будет номинирована на шотландскую премию BAFTA! Победим либо мы, либо сорок восьмой сезон "Тихих игр". Показывать будут в пятницу.

– Повезло тебе, – замечает Леннокс.

– Со всего соскочил – с кокса, с бухла и тому подобного...

– С секса? – спрашивает Леннокс, вспоминая постоянно меняющуюся сексуальную ориентацию Стюарта. – Там у вас сейчас кем модно увлекаться, мужиками или бабами?

– Да ты что! Я встречаюсь с удивительной женщиной – шикарная, охуенно сексуальная и готовая на все. Однако наши отношения, в основном, платонические: разные там медитации, йога и все такое прочее.

– Прекрасные новости, Стю, поговорим позже, – Он отключается.

Он встречается с Митчем Кейси возле колодца в Килликранки. Опытный служитель закона щеголяет старомодной прической в стиле Бобби Чарльтона или Артура Скарджилла и не носит головного убора, поэтому ему постоянно приходится приглаживать развевающиеся из-за пронизывающего ветра пряди волос. Пока они идут по заросшей поляне к колодцу, он объясняет Ленноксу, что тот пересох десятки лет назад, когда реку отвели в сторону, вероятно, из-за каких-то сельскохозяйственных работ. На месте группа специалистов уже разгружает оборудование. Высокий мужчина, больше похожий на командира бойскаутов, с развевающимися рыжими локонами и бородой, выходит вперед и представляется.