Он слышит свой голос:

– Он заставил меня сделать ему минет, прижав к моему лицу разбитую стеклянную бутылку.

...его грязный член выскакивает наружу, как чертик из табакерки, скользкий угорь, привыкший питаться в загрязненной стоками придонной воде... он встает...

Он чувствует, что Салли Харт замирает, не говоря ни слова. Кажется, она подавляет вздох. Леннокс вдруг чувствует внутри борьбу. Дело не в том, что он не может продолжать. Часть его действительно хочет этого, он уже не может остановиться.

Он приоткрывает глаза и видит, как взгляд Салли подбадривает его. Он снова закрывает глаза. В том, что он, вопреки логике, сдается ей, есть что-то блаженное, успокаивающее. Тяжесть сваливается с его усталых плеч.

– Мужик, который напал на меня, тот, что постарше, оставил меня с парнем помоложе и пошел помогать своему другу. А педофил номер три...

– То есть третий из нападавших в туннеле? – Кажется, что голос Салли исходит уже не от нее, а из какой-то неопределенной части комнаты. Может, он даже звучит в его голове.

– Да, – подтверждает Леннокс, чувствуя, что говорит медленно и невнятно. – Он повалил моего друга Леса на землю. Но Лес боролся, отбивался...

Голос Салли теперь действительно кажется исходящим откуда-то изнутри его самого. Внутренний голос.

– Тот, более молодой, держал тебя, пока двое других насиловали твоего друга?

– Да... Я не мог смотреть, – вспоминает Леннокс, снова прокручивая в голове тот случай. – Я только слышал его крики, когда отвернулся...

Салли, кажется, придвигается немного ближе на кресле, как будто хочет лучше его слышать. Он это чувствует, хотя его глаза по-прежнему закрыты. Движение воздуха, и аромат ее духов слышен сильнее.

Он был чертовски напуган ... когда тебя удерживает какой-то пидор, который сам боится, это самое худшее... потому что они знают, что с тобой произойдет ... ты был просто пацаном... мама и папа были дома, всего в паре километров оттуда, он, возможно, мыл машину, она готовила обед ... как ты сюда попал? Почему это происходит с Лесом, который разрывается между яростными криками и мольбами о пощаде? Они набросились на него, как гребаные шакалы... твой велосипед, твой новый велик, лежит на боку ...

– ...Я чувствовал запах парня, державшего меня, эту жгучую вонь страха. Просто молодой парень, сам недавно бывший всего лишь подростком. Я теперь это понимаю.

Он чувствует, что Салли хранит молчание, как матадор, застывший с плащом перед быком.

– Я умолял его отпустить меня... – Леннокс вздрагивает, затем ненадолго замолкает, закусывая нижнюю губу. – И я не могу вспомнить, сделал ли он это... или я просто вырвался из его хватки... но я подбежал к своему велосипеду, вскочил на него и крутанул педали... икры разрывались, пока я крутил их изо всех сил... ужас придавал мне сил... ожидание того, что сейчас рука схватит за плечо и стащит меня на землю...

И Рэй Леннокс чувствует тяжесть в груди. Он чувствует, как его голос становится мягким и высоким, каким-то детским, и в то же время осознает, что она все это переживает вместе с ним. Но его уже не может остановить обычное смущение, и он продолжает говорить.

– Я оставил беднягу Леса... на растерзание тем троим. К тому времени, как я вернулся с помощью, он уже выходил из туннеля, а они исчезли.

Я уезжаю... подальше от них... подальше от Леса... его приглушенные крики в туннеле затихают – они, вероятно, заткнули ему рот каким-то кляпом...

– Они все его изнасиловали?

Леннокс чувствует, как у него стучат зубы, когда он резко переносится с той тропинки вдоль реки рядом с туннелем обратно в комнату. Понимает, что гипноз закончился. Он был нужен только для того, чтобы разговорить его. Теперь все позади, и он ощущает прилив адреналина. Ноги все еще покалывает, как в том воспоминании. Наконец, он полностью открывает глаза. Его голос снова более грубый, более взрослый. Такой, каким должен быть голос полицейского.

– Он никогда не рассказывал подробно, но по его виду я мог сказать, что все это было ужасно, кошмарно, – говорит он, чувствуя, как кровь стынет в жилах. – После этого он немного съехал с катушек.

Салли неподвижна и спокойна, как темная осенняя ночь.

– И что ты сделал?

– Я стал охотиться на таких ублюдков.

– Интересно.

– Почему это?

– Потому что ты не описываешь себя, как полицейского.

Леннокс думает о Холлисе, а затем в мыслях переносится в более теплые края. Это было после дела Кондитера, когда они с Труди поехали во Флориду, собираясь отдохнуть и спланировать свою свадьбу.

– Меня накрыло, когда я был в отпуске в Майами-Бич.

Салли слегка выгибает спину, подавшись вперед в кресле. Ее это заинтересовало. Он раньше об этом с ней почти не говорил. Он думает о том, что же он с ней обсуждал. Может, все те старые дела, которые надломили его? А, возможно, дело было совсем не в них? Все это были просто симптомы, а не причина проблемы, хотя они явно оставили свои шрамы на его психике.

– Я помогал маленькой девочке, которая стала жертвой шайки педофилов. Это вроде было и не мое дело, – И он смотрит на нее в упор. – Но я должен был ей помочь. Тогда-то я и понял, что я не коп, и никогда им не был... Один парень из Лондона, который работает со мной над текущим делом – он такой же, как я. Он мне нравится, меня притягивает его преданность тем же принципам. Многие из нас в отделе тяжких преступлений по-своему чокнутые. Мне просто необходимо ловить всех этих нелюдей. Этих насильников, маньяков.

Салли Харт глубоко вздыхает.

– И в этом тебя мотивирует чувство мести?

– Да, – подтверждает Леннокс хрипло. – Правосудия по закону недостаточно. Они как сорняки, их выдираешь, а они снова лезут. Но кто-то же должен их выдирать, – И он холодно смотрит на Салли. – Поэтому мне нравится эта работа.

Салли Харт не отводит глаз. Ленноксу кажется, что он замечает легкий румянец на ее щеках.

– Ты упрятал за решетку многих преступников.

– Да, но все еще недостаточно.

– И как ты себя при этом чувствуешь? Ну, когда удается очередного поймать?

– Всегда приятно сажать их в тюрьму, но в этом есть и определенное разочарование.

– Почему?

– Мне хотелось бы причинить им боль.

Салли Харт продолжает смотреть на него. В комнате тихо, только тикают часы.

– Мне нужно кое-то у тебя спросить. Не обижайся. Подчеркну, я сейчас говорю о чувствах, не о поступках. Я спрашиваю, потому что это действительно важно.

Леннокс слегка кивает.

– Тебе никогда не хотелось причинить боль ребенку?

Рэй Леннокс вдыхает через нос, борясь с закипающим в нем гневом. Он смотрит в ее открытое лицо и внезапно чувствует, как ярость отступает.

Она просто делает свою работу. Ей нужно задавать такие вопросы.

– Нет. Никогда, – Он качает головой с мрачной решимостью. – Мне хочется причинять боль только взрослым. Это они губят в нас все человеческое.

Кажется, что Салли Харт эти слова не приносят никакого облегчения. На ее лице не двигается ни один мускул. В этом освещении Ленноксу она кажется какой-то статуей богини из фарфора.

22

"Кузина Бетта" взревел, так сильно разинув рот, что я не мог разглядеть ничего, кроме огромной черной дыры под козырьком зеленой бейсболки. Затем он схватил меня, заломив руку за спину, а другой рукой дернув за волосы.

– Сейчас мы покажем этому вору правосудие Аллаха!

После революционного подъема варварские наказания шариата вновь начали возвращаться, но лишь в отдельных случаях и очень редко здесь, в Тегеране. Теперь казалось, что, чувствуя настроение общества к дальнейшей либерализации, тираны хотели сказать свое слово. Стражи были опьянены собственным безумным гневом. И все же я не мог поверить в происходящее, даже когда они принесли моток веревки и нож.

– Наши законы позволяют нам отнять кисть у того, кто ворует, – крикнул "кузина Бетта" под одобрительные возгласы толпы и так сильно вывернул мне руку, что я чуть не потерял сознание от боли.

Затем они привязали мою правую руку жгутом к тяжелому деревянному бруску, и я услышал, как кто-то что-то говорил о суде. Но его быстро заткнули. Я на самом деле смеялся во время этой ужасной процедуры – мрачным хихиканьем первого клоуна в классе, который хоть и понимает, что над ним смеются, но все же чувствует свой какой-то особенный статус.

Это просто такая шутка!

Я оглянулся на ворота посольства, но сквозь окружающую толпу больше не мог разглядеть сына посла. Однако я не мог избавиться от мысли о том, что он наблюдает, желая, чтобы они сделали то, о чем даже подумать казалось невозможным.

Но это была совсем не шутка.

"Кузина Бетта", в своей зеленой форме, продолжал крепко держать меня. Я лягнул его, услышав в ответ ругательство. Был бы у меня сейчас нож, который забрали в посольстве. Я обратился к его напарнику, "Валери", но он даже не смотрел на меня, и мои крики и мольбы не смогли вызвать у него жалость или пробудить сострадание. Какая-то часть меня была уверена, что они никогда так не поступят, уж точно не с маленьким мальчиком, да еще и так открыто. Они просто хотели меня напугать. Я скользнул взглядом по толпе – завороженной, желающей, требующей этого зрелища.

Все произошло очень быстро. Я читал, что для этого требовалось два удара топором. Я только успел увидеть блеск перед тем, как отвести взгляд: это был длинный арабский ятаган. Я не помню, какую боль я испытал или как громко я кричал. Все еще не веря, в оцепенении, ощущая, что все вокруг будто застыло, я увидел, как моя кисть отделилась от руки всего после одного удара по суставу и брызнула струя крови. Охваченный ужасом и нарастающей тошнотой, пронзившей все тело, я видел только эти глаза. Странно, но, хотя я знаю, что это были глаза "кузины Бетты", в моем искаженном воспоминании они всегда превращаются в льдисто-голубые, полные злобного интеллекта, глаза сына посла, Кристофера Пиггот-Уилкинса. Я не знаю, кто фактически нанес мне увечье, которого требовал "кузина Бетта", но у меня было ощущение, что это был не он сам. Затем послышались голоса, сначала приглушенные, и я почувствовал, что кто-то укутывает меня в одеяло. Я трясся в приступе дрожи и будто со стороны наблюдал, как меня быстро подняли и понесли в машину. Снова я услышал крик "Аллах велик", и на этот раз в нем звучал одновременно страх и вызов.

"Кузина Бетта".

Если сначала толпа захватила меня, как прилив, то теперь я чувствовал, как она отхлынула, когда стало понятно, какой страшный ущерб она нанесла. Они все так хотели присоединиться к этому злодеянию, а потом, взглянув совершенному ими злу в глаза, вдруг превратились в испуганных людей, боящихся признаться в содеянном.

Меня отвезли в большую новую больницу Торфе и сразу же прооперировали под общим наркозом. Я лежал в палате, когда пришла Ройя. Она была молчалива и печальна и со страхом смотрела на мою забинтованную культю, а я начал быстро, несвязно говорить и остановился, когда у нее за плечом появилась тетя. На ее лице была чуть ли не улыбка, когда она безмятежно произнесла:

– Тебе причинили большое зло, но виновные были пойманы и наказаны.

Я смотрел на свою культю в бинтах. Я все не мог поверить, что глаза меня не обманывают и что руки действительно нет. Боли больше не было, только странный зуд.

– Кто? – спросил я резко. – Кто был наказан?

Уж точно не Кристофер Пиггот-Уилкинс. Может, "кузина Бетта" и его подручные. Ответа я так и не получил.

В больнице я провел два дня. Когда меня выписали, тетя сказала нам с Ройей, что мы никогда не вернемся в посольство. Мы были только за. Это когда-то прекрасное место стало домом ужаса и страданий. Вернувшись в 11-й район, я в полном отчаянии не сводил глаз со своего увечья. От боли я плакал только один раз, и много раз – от бессилия и отчаяния, когда изо всех сил пытался открыть двери, почистить зубы, вытереть задницу или одеться, а завязывание шнурков на ботинках стало ежедневным унизительным испытанием.

Потом, через несколько дней после выписки, что-то вдруг изменилось. Нам сообщили, что посол приглашает нас на чашку чая. Мне было жутко возвращаться в посольство, а Ройе – еще страшнее, но тетя Лиана настояла. Она убеждала нас, что это для нашей же пользы.

Снова входить в эти ворота было очень страшно. Но теперь все было по-другому. На этот раз не было скандирующих толп, только небольшие группы зевак. Даже у стражей исламской революции, среди которых больше не было "кузины Бетты", на лицах были если не доброжелательные, то нарочито нейтральные выражения. Теперь, в ожидании следующего раунда напряженности, все функции посольства были восстановлены в полном объеме.

Нас пригласили в библиотеку, где угостили чаем с булочками. Помощник посла Абдул не мог смотреть на меня и Ройю. Интересно, наказали ли его за обман с "Ролексом"? Что вообще знал посол об этом его поступке или об изнасиловании моей сестры его сыном? Кроме Абдула и самого посла, остальные сотрудники казались новыми. В отличие от нашей предыдущей встречи, он был с нами вежлив. Он спросил меня о руке, о больнице и заявил, что я очень храбрый молодой человек.

– У вас ужасное увечье, но вы получите хорошую компенсацию.

Даже будучи всего лишь тринадцатилетним подростком, я чувствовал неуверенность и смущение, сквозившие в его тоне.

Моей семье была произведена выплата, которой распоряжалась тетя Лиана. Сумма не сообщалась – по крайней мере, нам с Ройей. Они лишь сказали, что нам обоим "предоставляется возможность поехать учиться в Англию". Тетя кивала и, казалось, была довольна таким исходом. Очевидно, именно сестра нашей матери договорилась об этой сделке. После этого ее повысили до начальника отдела переводов.

– Случай в высшей степени прискорбный... Позвольте за вами поухаживать... – Посол сам изволил разлить чай, который подали в чашках из тонкого фарфора. Он отхлебнул из чашки, отставив мизинец. – Конечно, инцидент произошел не на территории посольства и не под нашей юрисдикцией, и ваш племянник не состоит на службе у правительства Ее Величества, – обратился он к тете. – Тем не менее, мы очень сожалеем об этом... так сказать, зверстве и позаботимся о мальчике... и его сестре. Вы же понимаете, что все это неофициально, и мы настоятельно рекомендуем вам соблюдать конфиденциальность.