Ключевым сотрудником посольства был Абдул Самат, высокий, угловатый мужчина с затравленным взглядом. Тетя говорила, что он является помощником посла. Абдул никогда не обращался к нам напрямую и редко смотрел нам в глаза. Но мы видели, как он шепотом давал указания тете Лиане, которая затем передавал их мне и Ройе.

И вот однажды прибыл сам посол, мужчина с прямой спиной и копной темных волос. С ним были стройная жена-блондинка и сын. Парень казался ненамного старше меня, с такими же светлыми волосами, как у матери. Они выглядели так необычно, как какие-то боги с огненно-белыми волосами. Поначалу их семья никак с нами не общалась, даже мальчик с пронзительными голубыми глазами, похожими на сапфиры, и таким же властным видом, как у отца. Абдул, через тетю, приказал нам держаться подальше от их комнат. Это было нетрудно сделать, так как места там было больше, чем достаточно, и если я не гулял в саду, то проводил время в библиотеке. Книг было не так много, многие полки пустовали. Но там было полное собрание сочинений Шекспира, которое мне очень нравилось.

Мы как раз направлялись по коридору в библиотеку, когда мальчик внезапно представился нам, пожав мне руку.

– Привет, я Кристофер, – объявил он.

Ему было уже шестнадцать – больше, чем я сначала подумал. Он был дружелюбен, предложил вкусные английские шоколадные батончики и пригласил прогуляться с ним по саду. Пока мы гуляли, я заметил, что его глаза то и дело останавливались на Ройе, оглядывая ее с ног до головы, пока он болтал с нами на английском и фарси. Она, казалось, ничего не замечала. Кристофер рассказывал анекдоты и истории о сотрудниках посольства, особенно об Абдуле. Я смеялся, но сестра только вежливо улыбалась, что, как я почувствовал, выводило его из себя. В отличие от меня, которым двигали навязчивые фантазии о мести, Ройю охватила глубокая печаль, и ее гнев обратился на саму себя.

Поскольку тетя рано начинала работу, мы часто завтракали в посольстве в большом обеденном зале, отделанном дубовыми панелями. Я с нетерпением ждал этого завтрака, особенно теперь, когда вместе с большим количеством персонала вернулся настоящий повар, поскольку посольство готовилось к восстановлению полноценных дипломатических отношений. Мне нравилась английская кухня. Хотя нам было запрещено есть так чудесно пахнущий бекон, омлеты были замечательные, а густая и сливочная овсяная каша была так непохожа на ту, к которой я привык у тети Лианы.

Однажды утром Ройи не было на завтраке. В этом ничего необычного не было, так как у нее часто не было аппетита и вместо еды она прогуливалась по саду. Проглотив яичницу с тостами, я пошел искать сестру. Идя по территории, я вдруг услышал приглушенные крики, доносившиеся из-за кустов рододендрона.

Я увидел его, сына посла: он навалился на Ройю, зажимая ей рот рукой, блузка на ней была разорвана, безжалостно обнажив ее маленькие груди. У меня не было сексуального опыта, и я мало что знал о насилии, но тут я точно понял, что происходит. Я подбежал и стащил его с нее. Ширинка у него была расстегнута, член торчал наружу. Он посмотрел на меня с каким-то странным выражением, застегнулся, а потом ударил меня по лицу. Я ответил, и мы начали драться. Он был старше, но я был необычно большим и сильным для своего возраста, и, движимый праведным гневом, быстро его одолел. В ярости я колотил его по лицу кулаками, пинал и выкрикивал безумные проклятия, и вскоре он стал отступать. Ройя, крича сквозь слезы, встала и вонзила ногти в его щеку.

Разъяренный, он ударил ее по лицу, и она упала на землю, а он снова бросился на меня. Я вытащил свой сверкающий нож и махнул им по воздуху перед ним, чтобы отпугнуть. Он не успокаивался, и тогда я два раза полоснул его по животу. Второй удар заставил его застыть на месте. Я видел, как между его пальцами выступила кровь. Он посмотрел на меня с кислым лицом, как будто я жульничал в какой-то игре.

– Ты не представляешь, в какие неприятности вляпался, тупой урод, – крикнул он, а затем отвернулся и, пошатываясь, направился к зданию посольства. Оказавшись на некотором расстоянии от нас, он начал кричать о помощи. Я продолжал повторять плачущей Ройе, что мы не сделали ничего плохого. Но мы не могли сдвинуться с места – не могли вернуться в посольство, вообще ничего не могли сделать, кроме как ждать под большими ивами, пока они нас найдут.

– Он пытался поцеловать меня, – сказала Ройя, ее губы дрожали и кривились. – Я сказала ему, что мне это не нравится, а он схватил меня за волосы, повалил на землю и начал срывать одежду. Пытался в меня вставить эту свою штуку...

Ее голос был таким отстраненным, какого я никогда раньше не слышал.

Вскоре за нами пришли. Двое сотрудников службы безопасности посольства приказали мне сдать нож, что я и сделал, а потом грубо схватили нас обоих за волосы. Эта жестокость, особенно по отношению к моей впавшей в какое-то оцепенение сестре, была для меня шоком. Я отчаянно пытался объяснить, что произошло, но с трудом подбирал слова. Они молча и решительно проводили нас в главный зал.

Там нас ждал посол вместе с тетей Лианой, которая умоляла его о пощаде. Я увидел его сына, сидящего в углу с красным от злости лицом и плачущего, пока врач обрабатывал ему раны. А было-то всего две небольших царапины, и крови совсем немного. Я вспомнил крики Ройи и возмутился собственной трусости: надо было ударить, как следует, чтобы действительно ранить, а не просто отмахиваться. И все же я упивался унижением, написанным на его лице. Все же ему было шестнадцать, а какой-то тринадцатилетний пацан его одолел.

Моя тетя продолжала говорить послу и его помощнику Абдулу, что мы пережили большую трагедию, осиротев во время пожара. Посол поднял в руке мой короткий арабский ятаган. Рука у него дрожала, а лицо исказилось в такой злобе, что я подумал, что он сейчас сам использует оружие против меня.

– Так это и есть тот чертов нож! Вот этим ты ранил моего сына! Ты мог лишить его жизни этим подлым и трусливым поступком!

Я попытался объяснить, что спасал сестру, и выражение лица Ройи, синяки на ее лице и руках и разорванная одежда, должно быть, говорили сами за себя, поскольку он бросил короткий злобный взгляд на сына. Затем он сказал, повернувшись к Абдулу:

– Вывести их отсюда! Пусть с ними свои разбираются!

Тетя упала перед послом на колени, схватила его за руку и прижала к своей груди. Он отбросил ее руку и отступил назад, на лице отражалось лишь презрение. Несмотря на ее протесты, охранники повели нас по коридору, их ботинки громко стучали по деревянному полу, а тетя Лиана рыдала и, очевидно, в своих жалобах теперь обращалась к Богу, а не к послу.

Мы вышли из здания, и нас потащили к воротам, за которыми уже собралась неизбежная толпа. Для людей тогда было обычным делом протестовать подобным образом. Часто их возглавляли стражи исламской революции, особенно такие, как "кузина Бетта". Они были явно заинтересованы очевидной суматохой, доносившейся с нашей стороны ограды, и начали скандировать.

Абдул шагнул вперед, к решетке, с мегафоном в одной руке и золотыми часами "Rolex" в другой. Он указал на меня, обращаясь к толпе на фарси.

– Эти часы принадлежат послу. Но их украл этот... мальчик... этот мелкий уличный воришка, которому мы из жалости помогали! Решите, как его следует наказать по вашим законам!

Фанатики в толпе взревели от ярости, как будто собирались штурмовать здание. После какого-то странного пения, которое я не смог разобрать, они начали в очередной раз выкрикивать "Аллах велик". Потом открылась небольшая калитка, и нас с Ройей вытолкнули к толпе. Оглянувшись, я увидел его, сына посла, с льдисто-голубыми глазами и злобно ухмыляющегося мне сквозь плотно сжатые губы. Стражи немедленно схватили меня, к счастью, не обращая внимания на Ройю, которой удалось сбежать.

Я поднял глаза и встретил полный ненависти взгляд, такой мрачный и бездушный, будто на меня смотрел сам шайтан. Я почувствовал, как слабею, ощущая зловонное дыхание этого пожирателя экскрементов. Настолько отталкивающим было это мерзкое чудовище, будто существующее на границе света и тьмы, что я взглянул на его ноги – нет ли там раздвоенных копыт, как в в сказках.

Я оказался во власти у "кузины Бетты".

21

В этой квартире на цокольном этаже на Олбани-стрит в Нью-Тауне есть внутренний двор, украшенный обязательными растениями в горшках, которые придают этому району Эдинбурга большую часть его очарования. Леннокс звонит в дверь, и ему открывает женщина со светлыми волосами до плеч, одетая в красную кофточку и юбку в черно-белую клетку.

Когда Леннокс, совершенно разбитый после дела мистера Кондитера, впервые пришел к ней по рекомендации Драммонд, Салли Харт показалась ему поразительно красивой. С высокими скулами и выразительными голубыми глазами, волосами, окрашенными в различные светлые оттенки, она очень хорошо одевалась, не подчеркивая, но и не пытаясь скрыть привлекательные изгибы своего тела. Большинство людей открылись бы такой женщине, пусть ее интерес и был чисто профессиональным. Дело было в подсознательном желании понравиться. И все же каждый раз, когда они садятся друг напротив друга, он думает, что такая ожидаемая реакция неуместна: Салли просто очень хорошо делает свою работу. Открытые вопросы, за которыми следуют наводящие, и интуитивное понимание того, что с ним происходит, заставляют Леннокса чувствовать себя непринужденно, но в то же время и так, как будто его ведут куда-то в странном танце.

Его обычно расслабляет эта комната с большими окнами от пола до потолка, выходящими в сад во внутреннем дворике, двумя плюшевыми креслами и шезлонгом, заменяющим традиционную кушетку психиатра. Рядом с приемной есть туалет и хорошо оборудованная кухня. Здесь много мягкой мебели и стильных плакатов.

Но сейчас ему нужен кокаин. Тот пакетик в кармане буквально обжигает его.

Одна дорожка – это слишком много.

Чтоб тебя, Холлис.

Ох уж эти копы-ветераны и их вредные привычки. Работа с ними всегда приносит это необычное возбуждение. Как легко им удается переманить его на "темную сторону силы".

Интересно, знают ли они сами об этом.

"Товар высшего качества" Алекса – все тот же эдинбургский кокаин, смешанный со стиральным порошком, кирпичной пылью и тальком, который дерет его носовые пазухи. Нужно попытаться скрыть все это от Салли.

– Погода просто зашибись, – начинает он, усаживаясь в одно из кресел. – На этой неделе уже несколько раз промокал до нитки. Простудился, так что держись подальше!

Салли неопределенно хмыкает, наливает два стакана воды из бутылки, которую она достала из маленького холодильника, ставит один перед ним, а другой берет с собой, устраиваясь поудобнее на кресле напротив.

– Как работа?

– Нормально...

– Были еще тяжелые дела?

– Они все тяжелые.

– Надеюсь, не такие, как с Кондитером? Тогда тебе пришлось совсем несладко.

В голове у него всплывает вид тела Галливера. Та зияющая красным рана. Но об этом он не хочет говорить. И Труди он пока тоже не хочет обсуждать.

А о чем ты хочешь говорить?

С Салли Харт Леннокс обычно более откровенен, чем с его предыдущими психотерапевтами. Но нет, про эту фигню с Труди он пока не может говорить. Вместо этого он начинает рассказывать о старом заброшенном железнодорожном туннеле, который так его беспокоит.

– Я определенно теперь думаю об этом меньше, – говорит он, задаваясь при этом вопросом, почему же тогда он так взволнован, упоминая об этом сейчас.

Труди. Не говорить о ней. Не думать о том, что она ушла навсегда.

Нет, она обязательно вернется. Ей просто сейчас плохо после смерти отца. Ей голову вскружил этот хитрый уебок на "БМВ", болеющий за "хибсов"... нет... прекратить это дерьмо...

Пока он хмурит лоб и покрывается потом, Салли молчит.

Леннокс продолжает:

– Это теперь уже не кажется таким страшным. А это хорошо. Я вот только думаю, почему.

– Ты можешь вспомнить подробности нападения? Я имею в виду, что тебе же, по понятным причинам, было очень трудно говорить об этом.

Леннокс чувствует, как в нем растет тревога. Она всегда таится где-то внутри, но с годами он научился в какой-то степени себя контролировать. Но сможет ли он сохранять относительное спокойствие, если начнет рассказывать об этом в мучительных подробностях? Притвориться, что это лишь рядовое событие?

Салли, кажется, понимает ход его мыслей.

– Может быть, сейчас подходящее время, чтобы ты рассказал, что они на самом деле сделали с тобой в том туннеле?

– Очевидно, что это будет сложно сделать, – И он слышит, как его голос превращается в хриплое карканье.

Салли медленно кивает.

– Это естественно при посттравматическом синдроме. Обычная реакция.

– Я хочу от этого избавиться.

Затем Леннокс замечает, что она беспокойно двигает руками, по-другому складывая их на коленях. Для женщины ее комплекции руки у нее довольно большие.

– А что, если я подвергну тебя легкому гипнозу? Это бы тебя расслабило, и, возможно, тебе было бы легче разговаривать?

– Ну, не знаю... а что для этого нужно?

– Я квалифицированный гипнотерапевт. Это будет просто как процедура легкого расслабления.

– Ладно. Я готов попробовать.

Салли просит его смотреть на стрелку метронома, который она ставит перед ним на подставку.

– Раз...

Леннокс чувствует, как руки и ноги тяжелеют, нервозность уходит. Веки начинают тяжелеть, и он закрывает глаза. Выражение его лица остается прежним.

– Два..

Его прерывистое дыхание становится более размеренным. Его больше не прошибает пот, а судороги в животе прекращаются. Он чувствует себя спокойнее и как-то отстраненно, как будто его накачали наркотиками.

– Три..

Зазубренное стекло, которое вплотную прижали к твоей щеке. В любой момент он мог с силой надавить или повернуть руку и рассечь тебе кожу. Его расстегнутая ширинка, слабый запах пота и несвежей мочи... они были пьяные.