– Это точно, – рявкает Леннокс, а Алекс поднимает руки и выскальзывает за дверь, пока хозяин созерцает свои покупки на стеклянном кофейном столике.

Он нарезает одну дорожку. Скоро у него встреча с Салли Харт, но разве что одну... он жаждет кайфа, нуждается в той иллюзии силы, которую принесет наркотик. Он сворачивает в трубоку хрустящую двадцатку. Потом откладывает ее в сторону. Он понимает, что пропустил бы встречу с Салли, если бы Труди не ушла.

Труди... какого хера...

Он вспоминает своего наставника из группы анонимных наркоманов, пожарного Кита Гудвина. На самом деле ментор из него был хреновый. Это большое, круглое улыбающееся лицо, отпускающее банальности вроде "Работайте по программе, проходите все этапы..." До встречи еще больше часа. Он звонит Драммонд, но та не отвечает. Он думает о Гиллмане: почему же он следит за ней? Что, бля, вообще происходит?

Он звонит Гловер под предлогом уточнения какой-то детали по делу, но на самом деле для того, чтобы узнать, с Драммонд ли она.

– Джилл, ты в офисе?

– Рэй... Я думала, ты взял отгул. Да, еще работаем по связям Галливера с Национальной службой здравоохранения. Он очень хорошо заметал все следы.

– Ладно, дай мне знать, если что-то появится.

– Конечно. Как там милый Пертшир?

– Сыро, как всегда, – отвечает он, отключается и смешивает себе порцию водки со льдом.

Это была не она... но это не значит, что Гиллман не следит за Драммонд... Аманда... мать твою...

Труди...

На глаза наворачиваются слезы. Он чувствует, как они просачиваются сквозь сжатые веки.

Ты, ушла, сучка... я бы все уладил... твой отец ... Аманда... ебать-копать ...

Он смотрит на свернутую трубочкой купюру, затем хватает ее, сует в ноздрю и занюхивает дорожку. Ему кажется, что слезы вдруг втягиваются обратно. Он открывает на ноутбуке реестр преступников на сексуальной почве, просматривает фотографии "зверей", надеясь на то, что один из тех трех, напавших на него в туннеле много лет назад, внезапно выпрыгнет из этой череды лиц, мелькающих в его мечущемся сознании. Его душит ярость. Переходит на какой-то порносайт и ищет кого-то, похожего на Драммонд, затем на Мойру Галливер, они обе такие худые; он бы хотел посмотреть, как Мойра, еще более худая, чем Драммонд, за исключением груди, выглядела бы обнаженной... но его внимание отвлекает девушка, которая напоминает ему кого-то, хотя он не может точно вспомнить, кого. Он вдруг в ужасе останавливается, понимая, что эта девушка – его племянник Фрейзер.

Ебаный в рот...

Он переключается на порносайт с трансгендерами... одна особа там немного похожа на Труди... затем на Драммонд... мальчик-девочка с суровым лицом, которого жестоко трахают в задницу огромным дилдо, которое одето на женщину, похожую на Салли Харт, его психотерапевта... Только когда из него вырывается оглушительный оргазм, сопровождаемый потоком спермы, он осознает, что мастурбировал, а онемевший член опадает в его руке.

Он ищет в телефоне контакт Салли и смотрит на ее фотографию. Натянутая, хотя все равно лучезарная улыбка. Пора уходить. Он на секунду останавливается и увеличивает изображение.

Женщины так неосознанно наполняют твою жизнь прекрасным.

Интересно, знают ли они сами об этом.

Они ведь так много знают.

20

Я пытался попасть в пылающее здание, чтобы спасти маму и папу, но меня удержала семья Сартур, жившая напротив. Они передали Ройю и меня нашей тете Лиане, которая тоже приехала. Как и у стражей, ее лицо почти ничего не выражало.

Две женщины из семьи Сартур, подруги моей матери, помогли Ройе подняться. Она все еще плакала, но уже тише, с прерывистыми, сдавленными рыданиями. Тетя, закрыв глаза, бормотала молитвы.

Соседи собрались вокруг, многие плакали. Группа стражей исламской революции отстраненно наблюдала. Никто из них не попытался помочь, и пожарные прибыли только тогда, когда бушующее пламя стало угрожать перекинуться на близлежащие дома. Потом ветер поменялся, и толпа разбежалась в стороны, спасаясь от едкого дыма, который щипал глаза и обжигал легкие. Я не двигался, воспринимая это как очередное наказание, назначенное мне небом.

Я думал о своих любимых родителях и всех тех чудесных книгах. От едкого дыма из глаз текли слезы. Снова задул порывистый ветер, и Ройя подошла ко мне и взяла за руку. Хотя мне было почти тринадцать, и я был намного выше ее, я не смог удержаться от слез и рыданий, которые сотрясали меня. Мы пошли к тете, в ее маленькую квартирку в унылом жилом комплексе в 11-м районе.

В основном, мы и наши соседи, посещавшие нас, говорили о том, кто сжег дотла наш дом и убил наших родителей. Большинство считало, что это было делом рук фракции фанатиков в рядом стражей исламской революции. Воодушевленный избранием президента Хатами, который был полон решимости создать гражданское общество, основанное на верховенстве закона, мой отец писал слишком смелые статьи для иностранных газет.

Тетя Лиана была на восемнадцать месяцев старше моей матери, своей младшей сестры, но в жизни ей повезло гораздо меньше. Она не обладала пышными формами своей сестры, потеряла своего возлюбленного на войне и так и не вышла замуж. Вся ее жизнь была построена вокруг работы в британском посольстве, где она была переводчицей. Как и мама, она в университете изучала английский язык.

После того, как она его называла, "ужасного случая", тетя Лиана не выпускала нас из виду. Она боялась, что люди, которые разрушили наш дом и убили родителей, могут прийти и за нами. Это было маловероятно, но ведь страх редко бывает рациональным и потому служит эффективным механизмом контроля. Во все времена тираны и выполняющие их приказы прислужники очень хорошо это понимали

Сначала стражи ненадолго приходили к тете, расспрашивая лишь о малозначительных деталях произошедшего. Потом к нам пришел офицер полиции. Сначала он допросил ее, затем Ройю и меня, спрашивая, видели ли мы каких-либо странных людей, приходивших в дом. Ни я, ни сестра ничего такого вспомнить не могли. Затем он спросил, уходил ли кто-нибудь из родителей из дома в необычное время.

Я видел, как встревоженно выпучила глаза тетя, когда Ройя вызывающе ответила ему:

– Мой отец был журналистом и летал по всему миру.

– А зачем он это делал?

– Для своей работы, зачем же еще?

Полицейский посмотрел на нее, а затем на меня взглядом, полным нескрываемого презрения. Уже тогда я понимал, что его расспросы были направлены не на то, чтобы найти убийц родителей, а на то, чтобы каким-то извращенным образом оправдать этот ужасный, трусливый и бесчеловечный поступок. Я всех их ненавидел и поклялся мстить. Я мечтал о том, как однажды устрою этим злодеям такой же хаос, какой они обрушили на нас. Мы с Ройей уничтожим их всех.

Полицейский ушел, и мы больше никогда его не видели

Мы похоронили родителей на местном кладбище. Мусульмане считают, что погребение нужно провести как можно скорее после смерти. Однако тела родителей так сильно обгорели, что потребовалось несколько дней, чтобы извлечь их из-под обломков. Они были в подвале, когда дом обрушился на них. Почему? Очевидно, их заперли там или сначала убили, а потом использовали горючие вещества, чтобы сделать пожар как можно более сильным. Нам не разрешили омыть их тела и завернуть в саваны, чтобы доставить в мечеть.

Похороны прошли, как во сне, и я мало что помню. Тела были повернуты в сторону Мекки, и имам прочитал заупокойную молитву. Я стоял впереди с другими мужчинами, соседями и коллегами отца по работе, а Ройя, одетая в вуаль, которая не могла скрыть ее красные, заплаканные глаза, была позади меня в группе женщин. Тетя Лиана ее утешала. Несмотря на оцепенение, внутри меня пылал гнев. Слова Корана, когда-то так вдохновлявшие меня, теперь казались банальными и бесполезными.

Мы вернулись в маленькую квартиру тети Лианы и сидели там день за днем, бесконечно играя в карты. Тетя готовила, но не так хорошо, как мама. В нашем новом жилище было очень мало света, окна были маленькие, а рядом возвышалось более высокое здание, которое загораживало солнце. Но хуже всего было то, что в доме не было книг. Никакого утешения. Не было даже Корана, и никаких книг для изучения языков. Тетя объяснила, что все хранила на рабочем месте в офисе. Мы с Ройей сходили с ума от отупляющей скуки в этом замкнутом пространстве. Однажды, когда тетя Лиана ушла по делам, мы с Ройей вышли из дома с рюкзаками и прошли несколько километров до нашего старого дома. Несмотря на то, что мы похоронили их обугленные останки, я все представлял, как мать и отец будут ждать нас там, целые и невредимые. Я думал о том, могла ли хоть одна книга избежать гибели в разрушительном пожаре – возможно, "Кузина Бетта" Бальзака, которую трагические события не дали мне дочитать.

Когда мы добрались до места, я впал в отчаяние. Я слабо улыбнулся Ройе и почувствовал, что она тоже в смятении. Там, где раньше стоял наш дом, теперь были только обгоревшие развалины. Даже прекрасное железное дерево превратилось в уродливый черный обрубок. Казалось, что ничего не уцелело, но я все рылся в развалинах с отчаянием голодного падальщика. Вскоре я увидел кусок обожженного дерева, на котором все еще была видна темно-бордовая лакированная поверхность. Это были остатки прекрасного бара отца. Этот символ западной культуры был так же ненавистен режиму, как и все книги и фильмы, которые он собирал. Когда я отодвинул его в сторону, солнечный свет вдруг заиграл на каких-то потускневших поверхностях. Это был тот самый набор арабских ножей. Коробка сгорела дотла, но лезвия и костяные рукоятки, хотя и потерявшие цвет, остались нетронутыми, и их можно было почистить. Я аккуратно убрал их в рюкзак. Уже тогда я знал, что когда-нибудь эти клинки помогут мне совершить возмездие.

Через несколько дней тетя Лиана объяснила, что ей нужно возвращаться на работу, и отвезла нас в британское посольство на Бобби Сэндс-стрит. Первоначально улица носила имя Уинстона Черчилля, но в 1981 году иранское правительство переименовало ее в честь участника "ирландской голодовки" – человека, принявшего мученическую смерть в борьбе против британского правительства. Такие решения лишний раз подтверждали напряженность между двумя странами, и посольство часто бывало закрыто. Теперь тетя была частью того небольшого штата сотрудников, которым иногда приходилось пробиваться сквозь разъяренные толпы протестующих, чтобы попасть на свое рабочее место.

В Тегеране было мало зданий, более красивых и спокойных, чем британское посольство. Чем-то похожее на храм сооружение с куполом, шпилем и арками, окруженное большими раскидистыми деревьями, ухоженными живыми изгородями и газонами и с огромным декоративным прудом перед входом. Но с улицы, если не считать статуй львов и единорогов, оно выглядело, как какое-то мрачное военное здание. Синие металлические ворота, вделанные в кирпичные стены с шипами и колючей проволокой, не производили приятного впечатления на прохожих, особенно если учесть, что по обеим сторонам постоянно дежурили вооруженные люди в форме – внутри охрана посольства, а снаружи стражи исламской революции.

Как я ненавидел каждое утро проходить через ворота мимо этих мрачных часовых. Тетя предупредила нас, что ни при каких обстоятельствах нельзя смотреть им в глаза, а если к нам кто-то обратится, то говорить будет она. Этот очень нервирующий опыт был особенно мучителен вечером, когда мы уходили из посольства, чтобы вернуться в ее квартиру, которую я никогда не мог считать своим домом. Чаще всего мой взгляд был прикован к тротуару, но иногда любопытство брало верх над страхом, и я поднимал глаза, чтобы встретить их враждебные взгляды.

У одного из стражей был холодный, но в то же время обжигающий взгляд фанатика. Он будто смотрел прямо сквозь меня: мрачная, темная душа, созданная для ненависти. Я потом не раз видел такие взгляды во время своих поездок в качестве журналиста. Это всегда были глаза тиранов. Я называл его "кузиной Беттой", в честь интриганки из романа Бальзака, а его всегдашнего приятеля – "Валери".

У тети я с особой тщательностью чистил и полировал отцовские ножи, вымачивая их в уксусе, чтобы удалить пятна от огня. Это была единственная память от родителей. Я часто задаюсь вопросом, как могла бы сложиться моя жизнь, если бы вместо ножей я смог взять с собой в 11-й район свои любимые книги. Я полировал их до блеска и постоянно затачивал, очень гордясь тем, что смог так хорошо их восстановить.

Ножи придавали мне чувство уверенности. Вскоре я стал брать самый короткий из них с собой в ежедневное посещение посольства, пряча во внутреннем кармане пальто. Он придавал мне смелости, которая служила своего рода психологической защитой от ненавистного взгляда "кузины Бетты".

Если входить в посольство и выходить из него каждый день было тяжелым испытанием, то пребывание в нем все компенсировало. Я обожал находиться в этом здании. Помимо прекрасных садов и прилегающей территории, за которыми ухаживали, даже когда посольство было закрыто, здесь была библиотека. Она напоминала мне о доме и о том, что я потерял. Но там "Кузины Бетты" там не было – остался только охранник, которому я дал это прозвище.

Избрание Хатами президентом ускорило восстановление дипломатических отношений после убийств в ресторане "Миконос" в Берлине¹². Следуя решению немецкого суда о том, что наши разведывательные службы несли ответственность за убийство четырех иранских курдов, Великобритания и другие страны ЕС отозвали своих глав миссий. Хотя статус посольства не был восстановлен в полном объеме, некоторые сотрудники вернулись. Среди них была и тетя Лиана, впервые за четыре года сидевшая в своем кабинете и работавшая с бумагами.

Мы с Ройей прекрасно проводили время в этом великолепном здании. Мне только что исполнилось тринадцать, а я целые дни проводил в особняке в колониальном стиле. Иногда я почти забывал о том, что произошло, но потом ужас и тот жгучий, едкий запах дыма снова вставали в памяти, и я задыхался от горя. Я пытался скрыть свое горе от Ройи и быть сильным ради нее, так как чувствовал, что и она пытается делать то же самое для меня.