– Трахни же меня...

Он входит в нее, наблюдая, как ее кожа быстро краснеет под его движениями. Она не издает ни звука, но, кажется, кончает, потому что ее дыхание меняется, а глаза затуманиваются. Затем напряжение покидает его собственное тело, когда он достигает кульминации, и его внезапно захлестывает безумная ярость, взявшаяся ниоткуда, чего он никогда не испытывал ни с Труди, ни с какой другой женщиной.

Когда они лежат в объятиях друг друга, он чувствует, как в ее теле нарастает напряженность. Наконец, она отодвигается от него. Он надеется, что его необъяснимый гнев показался ей всего лишь страстью. Ночная тьма окутывает комнату, и он чувствует, как она засыпает. Он лежит без сна, не понимая, уйти ему или остаться. Наблюдает за ее тонкой фигурой, которая, кажется, находится где-то далеко от него в этой необъятной кровати. Ее тело кажется невесомым на твердом матрасе. Кажется, она уже спит, и хотя она отвернулась от него, он чувствует, что ее лицо напряжено. Поддавшись усталости, он позволяет себе провалиться в бездну сна.

Это тело в кровати рядом с тобой... кто это... имеет ли это хоть какое-то значение? Ты привязываешься к одному человеку, к одному городу, как корабль к причалу в порту. Но это может быть любой причал, любой порт. И ты видишь, как все они проносятся мимо, лица женщин, с которыми ты занимался любовью, и мужчин, которых ты навсегда отправил за решетку... и ты понимаешь, что все это не имеет к ним никакого отношения, все дело в тебе самом...

...слабый свет ... ты видишь ее лицо... оно вдруг оказывается большим, мужественным, небритым... оно поворачивается к тебе и произносит с акцентом жителя Уэст-Мидленда: "Клевый велик!"

Паника. Сердце бешено колотится в груди, когда он, ошарашенно моргая глазами, просыпается в незнакомой комнате и кровати. За несколько секунд реальность окружающего мира возвращается к нему. Драммонд. Вот она лежит рядом с ним, отвернувшись. Его охватывает страх. Она лежит в том же положении, будто совсем не двигалась во сне.

Он слышит прерывистые звуковые сигналы, которые издает его телефон на полу. Сквозь ставни сочится тусклый свет. Он спускает ноги с кровати. Имя "Труди" на экране сейчас кажется жутко нереальным, будто звонок с того света. Шальная мысль: а может, у нее тоже телефон сломался...

Он встает и идет через темную комнату к двери.

– Труди... – хрипит он, глядя на худую фигурку в постели, смутное шевеление под одеялом теперь кажется настоящим землетрясением.

– Я только что приехала из Королевского госпиталя, – говорит она. – Мой отец умер.

17

Когда же началось все это безумие? Для нее – во Французских Альпах, а для меня – еще раньше. Мое последнее счастливое воспоминание о родном Тегеране приходится на время Мухаррама, праздника в честь Имама Хусейна, внука Пророка. Он был убит Язидом, тогдашним правителем страны. Мухаррам, приходящийся на первый месяц исламского лунного календаря, является очень умиротворяющим праздником. Мы, иранские шииты, относимся к нему более созерцательно, чем большинство жителей арабского и мусульманского мира. Одетые в черную одежду скорбящие идут пешком, часто многие километры, в мечети, расположенные в других городах. Они молятся, зажигая свечи в память о Хусейне и прося Бога исполнить их желания.

В наши дни Тегеран слишком часто окутан смогом. Опасное загрязнение окружающей среды охватило многие районы города, где зловоние химикатов и разложения отходов уничтожает ароматы шафрана, шалфея и цветущих деревьев. Каждый год, когда воздух становится холоднее, в эти безветренные дни пары, выделяемые автомобилями и заводами, зависают между вершинами живописного горного хребта Альборз, который охватывает город подобно полумесяцу. Эта густая завеса смога превращает заходящее солнце в желтоватую монету. Теперь в некоторые дни с того выгоревшего места, где находился наш старый дом, вдалеке можно увидеть только размытые очертания высотных зданий и телебашню Милад.

Когда я был двенадцатилетним подростком, это было не так. Ребенком я всегда любил Мухаррам за его ощущение единения богатых и бедных, старых и молодых. Семьи, жившие в достатке, как мы, готовили еду в больших кастрюлях и раздавали ее беднякам по соседству. Когда я последний раз присутствовал на Мухарраме, меня звали Араш Ланкарани. Моя четырнадцатилетняя сестра Ройя и я были частью группы подростков на нашей улице, которые были заняты обычным для этого времени года делом, предлагая проходящим мимо скорбящим и пожилым женщинам шоле зард, сладкий рисовый пудинг с шафраном, традиционный персидский десерт, на котором корицей написаны имена нашего Пророка и имамов.

Наш дом был не самым большим, но, безусловно, одним из самых красивых в нашем районе, который в это время года был полон уличных торговцев. Перед ним росло огромное, раскидистое железное дерево, которое, казалось, танцевало на тихом ветру. В воздухе царила атмосфера волшебства и одухотворенности. Мы во многом были избавлены от дыхания смерти, которое коснулось многих прилегающих улиц. Наш райончик казался островком радости в том, что часто казалось морем страданий. Я всегда был крупным для своего возраста, а в двенадцать лет у меня уже пробивалась щетина. Несмотря на то, что война закончилась и меня больше не могли посадить в один из автобусов, чтобы отвезти на поля сражений в качестве человеческой жертвы, мой рост беспокоил моих родителей – Фарибу, преподавательницу английского языка в университете, и Маздака, журналиста, работавшего в арабском информационном агентстве. Они все еще боялись, что меня призовут в корпус стражей исламской революции, и настаивали, чтобы я всегда носил с собой копию свидетельства о рождении.

Мои родители были либеральными интеллигентами, и в репортажах отца содержалась критика режима религиозных фундаменталистов. Однажды полиция и стражи исламской революции в зеленых бейсболках пришли к нам домой и забрали несколько иранских и зарубежных книг и видеофильмов. Они открыли богато украшенный темно-красный лакированный бар отца, но не обнаружили ни виски, ни джина, которые он незаконно привозил из своих путешествий. Алкоголь был предусмотрительно спрятан в подполе. Видимо, его предупредили о возможном визите. Все, что хранилось в шкафчике, – это его набор из пяти арабских ножей с костяными рукоятками в красивой коробке, купленный на базаре в Хартуме. Они выглядели, как классические средневековые ближневосточные ятаганы: кинжалы с изогнутым лезвием, расширяющимся к кончику, длиной от десяти до тридцати сантиметров.

Я помню, как громко говорили эти незваные гости, и мать по просьбе отца вывела нас с Ройей в сад за домом. Мы были напуганы, но вскоре охранники и полиция ушли, а отец, с улыбкой на все еще напряженном лице, позвал нас обратно в дом.

К счастью, такое происходило нечасто. Мать содержала наш красивый, благоухающий дом в идеальной чистоте, постоянно полируя восхитительные деревянные панели в прихожей и гостиной, и, конечно же, бар, составлявший гордость и радость отца. Но самыми главными объектами ее усилий по наведению блеска и красоты были большой стол из красного дерева, за которым мы ели, семейный гарнитур из четырех стульев и полки в гостиной, где хранились настоящие сокровища нашей семьи. Это были врата в другие миры, которые мы называли попросту "книгами". Я, как и Ройя, много читал с самого раннего детства. Нас с сестрой всегда поощряли обсуждать вопросы, выходящие за рамки того, что, по моему мнению, было нормальным для наших лет. Я больше всего на свете любил сидеть в той прекрасной комнате и читать. В то время я только начал читать "Кузину Бетту" Бальзака, поскольку мои родители поощряли меня изучать английский. Отец предпочитал книги на этом языке.

– Эти клоуны, – сказал он, указывая на улицу, очевидно, имея в виду стражей исламской революции в зеленых рубашках. – едва понимают фарси, не говоря уже об английском.

В тот Мухаррам, когда солнце зашло, мы послушно убрали наши лотки, готовясь последовать за скорбящими, которые направлялись в мечети, где мы послушаем ноху, траурные песнопения, и попробуем традиционную еду назри. Эту часть дня я любил больше всего. Нет ничего более восхитительного, чем когда в мечети выключают свет и люди начинают молиться и произносить дуа. Я делал то, что и всегда в этот день последние несколько лет, – спокойно сидел, думая о своей жизни и о том, чего я мог бы достичь. Может быть, я напишу великие книги – такие, как в библиотеке отца. В то время я был потрясен историей кузины Бетты, мстительной старой девы, которая разрушает все вокруг себя, и подлой Валери. В тот день, сидя в мечети с сестрой, я и подумать не мог, что больше никогда не познаю такого мира и покоя.

Разумеется, я глубоко заблуждался.

По дороге домой мы услышали отдаленный, но зловещий шум толпы. Мы увидели поднимавшийся к небу дым. В тот момент казалось одновременно неизбежным и немыслимым то, что это коснется именно нас. Но так оно и было. Мы пробрались сквозь толпу со все возрастающим ужасом и обнаружили, что наш дом сгорел дотла, а родители мертвы. Я почувствовал себя физически больным, как будто меня, как болезнь, поразил ужас соседей, кричащих на улице вокруг нас. В ушах стояли насмешливые вопли стражей. Все это происходило в том самом месте, которое всего несколько часов назад было полно радости. Я посмотрел на усыпанное звездами небо. Когда-то оно приводило меня в восторг. Теперь я видел в его сверкании только предательство. Сестра крепко схватила меня за руку и закричала:

– НЕТ! НЕ МОЖЕТ БЫТЬ... – так громко и пронзительно, что все вокруг ненадолго замолчали. Затем она отпустила мою руку и рухнула на тротуар.

День четвертый

ПЯТНИЦА

18

Он не может ее взять за руку. Эта тропинка такая узкая, что за ней можно идти только друг за другом.

Да она бы и сама, наверное, не позволила.

Погода быстро меняется, пока они идут по длинной извилистой тропе, поднимающейся вверх по крутому склону. Тропинка резко поднимается и сворачивает, поэтому можно до последнего момента не заметить приближающейся угрозы. Возможно, поэтому Рэй Леннокс и Труди Лоу не видят опасности, уже поджидающей их. Загораживая свет, надвигаются угрожающего вида черные тучи и обрушиваются на них потоками дождя. Прогноз погоды ничего такого не обещал, и у них нет непромокаемой одежды. Оба насквозь промокают к тому времени, как добираются до деревни. Труди, похоже, все равно – она в каком-то оцепенении бредет вверх по грязной тропинке, мокрые волосы прилипли к голове.

Прогулка была настолько напряженной, что натиск стихии кажется Ленноксу неизбежным ее продолжением. Слова "Дин" и "Аманда" в течение нескольких часов грозили сорваться у него с языка. Невозможно узнать знать об одном из них, не сказав о другой.

Драм–Аманда... какого хрена...

Леннокс пытается убедить себя, что его нерешительность, по крайней мере отчасти, оправдывается тем состоянием, в котором находится Труди. Если она и заговаривает, это все бессвязные речи о ее отце, сопровождаемые горькими слезами.

Впереди виднеется коттедж Джеки и Ангуса, длинный белый домик с отремонтированной шиферной крышей. Здесь они оказались по странной прихоти двух страдающих, растерянных людей. Это он в отчаянии предложил провести время где-нибудь, где они могли бы поговорить о смерти ее отца и, возможно, вернуть отношения в прежнее русло. Прервать, наконец, это долгое молчание, которое, подобно этим нависающим над головой тучам, заполняет пустоту, оставшуюся после того, как любовь ушла. Однако все пошло не совсем так. Во время этой бесцельной прогулки Леннокс внезапно осознал, что они проходят мимо поместья семьи Ричи Галливера, и взволнованно рассказал ей об этом. По его просьбе они остановились и подошли ближе, чтобы осмотреться, пока не услышали лай собак, вынудивший их отступить. Труди даже не казалась встревоженной, и он принял ее спокойствие за молчаливое согласие.

С тех пор она почти все время молчала, и он все острее чувствовал, как сильно облажался, а напряжение между ними продолжало нарастать.

Ты подводишь ее сейчас, когда ты ей особенно нужен.

Ты не можешь исправить того, что случилось.

Ты и себя самого не можешь изменить.

Промокшие, они возвращаются в коттедж, собираясь обсушиться и согреться у огня. Но когда Леннокс выходит через заднюю дверь во двор, где красуется большая деревянная конура с надписью над входом "КОНДОР", он обнаруживает, что дрова, хранящиеся в пластиковом контейнере с сорванной крышкой, тоже намокли. Растопка, конечно же, сгорает, так и не сумев зажечь их. Сквозь уныние Труди, наконец, прорывается раздражение. Обхватив себя руками и шмыгая носом, она оглядывает холодный коттедж.

– Давай вернемся, Рэй. Ничего не получится.

Леннокс не знает, имеет ли она в виду огонь или их отношения, и не может заставить себя уточнить. Он внезапно начинает как-то плохо соображать.

– Но мы же были... э, ты уверена?

– Да, – отвечает она с убийственным спокойствием. Ее глаза превратились в две узкие щелочки. Внезапно она хлопает себя по груди. – Я хочу уйти отсюда. Сейчас.

– Хорошо, вернемся в город и перекусим, – уступает Леннокс, видя, что она уже начала собираться и бросает свои вещи в сумку.

Ее отец, Дональд Лоу, всегда был сильным, подтянутым мужчиной. Он души не чаял в своем единственном ребенке. Ленноксу кажется, что Труди, должно быть, думает о том, что он никогда не увидит, как она выйдет замуж. Никогда не узнает, сколько детей у нее будет.

Понятно, что ее сердце разбито. А ты... ты все никак не решался. Всегда находились какие-то причины. А теперь уже слишком поздно.

Он наблюдает, как она швыряет в сумку одежду, которую недавно так аккуратно складывала. Он всегда чувствовал ее любовь к себе, ее "солнечному лучику"¹⁰, как она его называла. Да, ненадолго отвлекаясь от изнуряющих расследований, он может быть нежным и любящим мужчиной, но она уже давно поняла, что такие передышки мимолетны. С усилием застегнув молнию на сумке, Труди направляется на кухню. Она смотрит на Леннокса, который теперь сидит в кресле и смотрит в окно. Труди достает мандарин из пакета с продуктами, которые они купили ранее в деревенском магазине. Он кислый, и она морщится и выплевывает его в мусорное ведро. В этот момент их взгляды ненадолго встречаются, а потом оба снова быстро отводят глаза.