— Что ты наделала?! — не то гневно, не то исступленно спросил Кайту, прожигая взглядом Аделаиду.

— Ничего такого…

Ада переминалась с ноги на ногу, сжимала и разжимала пальцы, внимательно наблюдая за каждым действием Кайту. Быстро он перестал прикидываться помирающим. Неужели травки да обряды так подействовали?

— Как тебе в голову пришло такое сказать? — Хан провел рукой по лицу и волосам.

— Разве так ужасно?

— О Ижат, где сыскать терпения? Ты хоть понимаешь, кто стоит перед тобой?

В истинной ярости Кайту выглядел пугающе: поджатые губы и нахмуренные брови вынудили бы любого лишиться чувств от страха, но не Аделаиду. Даже сейчас она ощущала, как нечеловеческая сила хана распространяется по юрте, не затрагивая ее одну.

Полено в костре треснуло, в воздух поднялся сноп золотистых искр. Кайту резко перевел взгляд на него. По юрте хлестнул ветер, отвлекая внимание и остужая гнев Досточтимого. Но нависшая тишина давила на плечи, сжирала воздух, не давая сделать свободный вздох.

— А ты, хан? Понимаешь, кто перед тобой? — подала голос Ада, заглушив трескучее пение костра.

— Царевна без царства. Женщина, что скоро сведет меня с ума своими выходками.

— И все же я Сигурдич. Следует быть со мной учтивее.

Скрестив руки на груди, Аделаида выставила подбородок и теперь пыталась смотреть свысока на хана, превосходившего ее ростом на голову.

— Не испытывай мое терпение, царевна Сигурдич.

— А то что? Что ты мне сделаешь? Смерть станет моим освобождением, хуже этой клетки ничего не может быть.

Несмотря на жар в юрте, Аделаиду знобило. Ударившая в голову дерзость, ощущение вседозволенности щекотали нервы.

— Осторожнее со своими желаниями, — тихо пригрозил Кайту, подняв указательный палец, чтобы подчеркнуть сказанное.

— Надоело осторожничать! Отец, как я устала! Да, может, мне и понравилось месить грязь и спать в запахе конского навоза, но лишь потому, что я устала от вечных обязательств, мнимых законов, благопристойности… Здесь я чувствую себя свободнее, — шепотом добавила она.

— Поэтому решила поднять бурю среди моего народа?

Кайту скрестил руки на груди и угрожающе приблизился к царевне.

— Да ничего я не решала. Оно… само вырвалось. Назлы спросила, а я не смогла удержаться и не ляпнуть.

— Ляпнуть, значит. Вся эта тирада о свободе и правилах… Не играй со мной, царевна Сигурдич!

— Не понимаю, о чем ты. — Аделаида отвела взгляд, пытаясь найти, за что зацепиться, только бы не смотреть на Досточтимого.

Кайту сделал три медленных шага навстречу царевне. К ее собственному удовлетворению, она не шелохнулась. Не дрогнула, даже когда Досточтимый подошел настолько близко, что Аделаида отчетливо уловила его запах, а волоски на макушке колыхнулись от дыхания хана.

— Быть может, то была не случайность, а желание?

— Вовсе нет, — сглотнув, ответила Ада.

Кайту пах кровопролитным боем, горной свободой и ночью в лесу у костра. От этого голова ее наливалась свинцом, по телу растекался горячий мед — сладкий, чуть вязкий.

— Истинная свобода заключается в честности перед собой. В принятии собственных желаний, какими бы темными они ни были, — прошептал он.

— А что касается тебя, Досточтимый Кайту? — встретив взгляд хана, Аделаида пыталась отыскать ответ в его глазах, но нашла лишь тот же холодный блеск, за которым бушевало пламя, пожирающее их обоих.

— А я не свободен, — выдохнул он, нежно коснувшись светлой пряди царевны.

Кайту мягко отвел назад волосы Аделаиды и провел большим пальцем по линии скулы, едва касаясь губ.

— Одно твое слово, царевна Сигурдич, и я отступлю, — севшим голосом прошептал Досточтимый.

Аделаида молчала. Взгляд с поволокой, устремленный в самую душу хана, говорил куда громче и красноречивее. Рваный вздох — и Кайту накрыл губами губы Аделаиды.

Начавшийся с легкого касания поцелуй становился настойчивее и требовательнее. Утратив последнюю крупицу самообладания, Аделаида обхватила шею Кайту и потянула его ближе, прижимаясь так тесно, как только могла. Отстранившись на миг, Кайту покрыл быстрыми жадными поцелуями подбородок и шею царевны, внимая каждому ее томному вздоху.

— Лишь слово, царевна Сигурдич, и я остановлюсь. — Едва оторвавшись от сливочной кожи, хан заглянул в блестящие глаза Аделаиды, чьи разгоряченные щеки и припухшие губы, пытающиеся схватить воздух, говорили слишком многое.

Кайту подхватил Аделаиду на руки и мягко уложил на широкие подушки у костра, вновь завладев ее губами. Неторопливо, наслаждаясь каждой частичкой тела царевны, хан запустил руку под ее сорочку, проделав путь от лодыжки к колену, поднялся к внутренней стороне бедра, к мягкому животу и выше.

Досточтимый быстро скинул с себя верхнюю одежду, стянул кульмяк, открывая крепкий торс. С полуулыбкой изучив полное томления лицо царевны, он приник к ключицам и поднялся к шее, покрыв ее дорожкой поцелуев.

— Ты пробуждаешь во мне самые запретные и темные чувства, царевна Сигурдич, — опалив ухо шепотом, признался Кайту и тут же прикусил мочку, срывая очередной едва уловимый стон.

— Это неправильно, — блаженно прикрыв глаза, с трудом пробормотала Аделаида.

Она даже не пыталась остановить себя; голова полнилась туманом, сквозь который никак не могло пробиться здравомыслие. Поддаваясь желаниям, Аделаида то царапала руки хана, то запрокидывала голову, открывая шею для очередных поцелуев, то стопой очерчивала его ноги.

— Одно слово, царевна, — Кайту остановился, ожидая ответа.

— Не хочу… чтобы это заканчивалось.

Едва с губ сорвалось последнее слово, Кайту вновь впился в них, целуя горячее прежнего, до боли сжимая бедро царевны и дразняще приближаясь к его внутренней стороне. Юрту захлестнул настоящий пожар: горели не только поленья, но и последние незримые преграды, глупые предрассудки. Каждым движением Аделаида мстила за свой народ, одновременно беря то, чего ждала всю жизнь, — свое право поступать так, как хочется ей. Не следуя правилам, не слушая запретов. Каждым поцелуем Кайту прощался с болью, преследовавшей его уже почти двадцать лет, отпуская гнетущие чувства, стирая ядовитые воспоминания.

Каждым своим вздохом они срывали броню, сотканную из ненависти вечных врагов.

К утру поленья совсем догорели, но под теплыми шкурами холод не ощущался. И золотистое солнце грело так, как не грело с самого начала зимы. Щекоча веки Аделаиды, оно подначивало проснуться, раскрыть глаза и порадоваться новому дню.

Ада потянулась и, повернувшись на бок, уперлась в могучее тело безмятежно спящего хана. И пусть ей уже доводилось видеть Кайту дремлющим, такого умиротворения на его лице никогда прежде не наблюдалось. Повинуясь мимолетному желанию, Аделаида мягко коснулась щеки Кайту. Густые ресницы тут же встрепенулись, грудь втянула больше воздуха, и глаза наконец раскрылись.

— Сегодня сияют два солнца, — улыбнулся он, заправляя за ухо выбившуюся прядь царевны.

— Звучит настолько же лестно, насколько и ужасно, — заявила Ада, скрывая улыбку.

— И как же называть тебя, царевна Сигурдич? — Щурясь от яркого света, падающего из отверстия в куполе юрты, Кайту с наслаждением разглядывал лицо Аделаиды. — Луной? Звездами? Помнится, северяне истинную красоту называют Фкьёдой.

— Откуда ты знаешь?

— Я прожил много кочевок, царевна Сигурдич. — Хан коснулся легким поцелуем плеча Аделаиды. — Мне положено много знать.

— Много — это сколько?

— Изгелек живут дольше, чем обычные люди. Значительно дольше. И возраст уже никто не считает.

— Старик. Мне должно быть гадко, — съязвила Ада.

— Тебе не понравилось? Говорят, умудренные опытом мужчины ценнее. Быть может, ты просто не распробовала?

Делая вид, что не обращает внимания на руки хана, по-хозяйски скользившие по ее талии и ногам, Аделаида предательски высоким, сахарным голоском произнесла:

— Ты ошибся, говоря о Фкьёде, Досточтимый.

— Что ж, Фкьёда, поведай мне об этом.

— Я плохо помню, но… — Язык подчинялся Аде с трудом. Мешали губы Кайту на ее шее.

— Хан! — прервал их голос снаружи.

Он добавил что-то еще, понятное только Кайту. Тот резко остановился и отстранился от Аделаиды, уставившись в никуда. Выражение его лица переменилось: Досточтимый побледнел, на лице заиграли желваки, мышцы напряглись так, словно обратились в камень. Он вновь походил на яростного воина.

— Оденься. Возьми любую одежду в сундуке и приходи в юрту Великого хана. Она самая большая, не заблудишься.

— Кайту…

Перепуганная и недоумевающая Аделаида хотела получить объяснения, но хан ее грубо прервал:

— Просто сделай, как я говорю. Приходи, как будешь готова, но сильно не задерживайся. — Строгим взглядом Кайту дал понять, что не приемлет возражений.

Досточтимый слишком быстро собрался и стремительно покинул юрту, оставив Аделаиду в одиночестве. Она села, кутаясь в шкуру, и растерянно оглядела жилище хана. Внезапное ощущение холода из-за всего чужого и тоски по родному обрушилось на нее лавиной. Все вокруг вмиг стало неправильным и гадким.

— Такова цена свободы? — выдавила Ада в пустоту и сглотнула подступивший ком.

Вина, отвращение к себе и ощущение несмываемой грязи на собственном теле требовали сорвать кожу, оттереть ее, спалить на костре и очистить душу. Отчетливое чувство совершенного ею предательства распирало грудь.

— Имей смелость брать на себя ответственность за собственные действия, — прошептала Ада сама себе.

Дрожащими руками утерев лицо, она поднялась. Проведя рукой по волосам, огляделась в поисках одежды, когда дверь скрипнула и влажный воздух захолодил босые ноги. Быстро подхватив с пола шкуру, Ада прикрылась и виновато и растерянно уставилась на вошедшего. Глаза Гьокче выражали не меньшее изумление. Она медленно обвела взором юрту и кошачьим шагом подошла к царевне.

— Я спрошу лишь раз. Что здесь было?

— Ничего, — выпалила Аделаида, чувствуя себя нашкодившим ребенком.

— Не лги мне! Одного взгляда на твое лицо достаточно, — презрительно прошипела Гьокче. — Ты накликала на себя беду, царевна. Молись, чтобы Ойлиха наказала тебя раньше, чем люди. Она будет милосерднее.

Казалось, что Гьокче потряхивает от злобы и негодования, но в ее глазах — под стать глазам хана — был холодный блеск, та же твердость, та же непроницаемость.

Резко развернувшись, Гьокче вздохнула и направилась к выходу.

— Не стану скрывать, царевна, я тебе завидую, — обернувшись, заявила она. — Не потому, что он предпочел тебя. Для такого бесстыдства нужна смелость. — Она помолчала. — Или глупость. Не стану скрывать и то, что всю жизнь люблю его. Больше, чем кого-либо. Во мне жила надежда, но, к счастью, мои глаза открылись.

Отчего-то слова Гьокче гремели, раскатывались по юрте оглушительным лязгом и норовили раздавить Аделаиду, как ничтожного жука. Втоптав в промерзшую землю ростки сомнений, царевна гордо подняла голову.

— Я не в ответе за твои чувства. Если ты желаешь любимого, пойди и возьми.

— А за чувства мужа ты в ответе, царевна Сигурдич? — ядовито прошипела Гьокче сквозь зубы. — Он уже здесь. Поспеши. — С тем она покинула юрту, хлопнув дверью.

Нос Аделаиды вновь защекотало, на глаза навернулись слезы. Она прикрыла веки, сосчитала до пяти и, невзирая на полыхающее сердце, нашла в себе силы одеться. Натянув на себя свой кульмяк и елян Кайту, Ада двинулась навстречу неведомому.

Пестрота стойбища, яркость солнца и синева неба резали глаза. Великоханская юрта действительно была заметна отовсюду и привлекала внимание не только размерами, но и роскошной обивкой, сверкающей на солнце. Потерев веки, Аделаида приблизилась и, поколебавшись у входа, все же вошла внутрь. Мужские голоса вмиг стихли, три пары глаз воззрились на нее настолько смущенно, будто царевна заявилась нагая.

— Пришла наконец. — Кайту взглянул на нее искоса, но внимание Аделаиды было приковано к мужчине, стоявшему в глубине юрты и смотрящему неверящими глазами.

— Ада… — произнес он одними губами, в несколько быстрых шагов пересек юрту, оказавшись возле супруги, и тут же заключил ее в крепкие объятия.

Царевна вмиг очутилась в родном доме, где живы родители, где под окнами цветут пышные цветы, где в кухне хлопочет молодая Ярослава. Вдохнув запах Фераса, Аделаида ослабевшими руками обвила его шею. Сквозь пелену слез она силилась разглядеть лицо Досточтимого хана, но видела лишь край скулы. Когда он повернулся, былая душевность была скрыта ледяной маской; и Аделаида ощутила, как земля уходит из-под ног, а воздух становится вязким.

Запретное чувство, что тянуло к хану, никуда не делось, а, напротив, лишь усилилось, превратившись в гадкую кипящую жижу. Вместе с тем хотелось навсегда остаться в горячих объятиях мужа, чьи запах, голос, тепло — все напоминало о доме. Том самом, что был отнят в далеком прошлом. Том, где живы семья и вера в лучшее.

— Неужели я нашел тебя… — шептал Ферас, жадно разглядывая лицо супруги.

— Прости… — ответила Аделаида не своим, пустым голосом.

— Скоро мы будем дома. Анастасия и Амелия ждут тебя. — Ферас ласково погладил Аду по волосам. Но это не успокаивало, а вынуждало ее чувствовать себя еще хуже.

«Предательница. Изменница, — проносилось в ее голове. — Еще пара титулов».

— Мерь, — окликнул Кайту холодным пугающим голосом. — Ты хотел что-то рассказать. Не тяни.

«Откуда они знают его другое имя?» — Ада пыталась отвлечься хоть на что-то.

— Да, Досточтимый. Ты должен знать. — Он покосился на Алаула, будто ожидая вспышки гнева или попыток заткнуть ему рот, но Великий хан молчал, внимательно глядя на него. — Кайту, твоя дочь… Она жива. Она в Дивельграде.