Проснулась Амелия только глубокой ночью, укрытая тремя одеялами, в шатре и была уверена, что снова видела тревожные сны, но никак не могла их припомнить. Голова раскалывалась от рыданий, глаза не желали открываться.

Невзирая на холод, Амелия выползла из своего кокона и осмотрелась: шатер освещала лишь пара масляных горелок. Убранство не отличалось роскошью: большая часть пространства оставалась свободной, по краям были расставлены сундуки, будто выдернутые из самых разных картин и не желавшие сочетаться друг с другом. На одном из них стояло зеркало в железной оправе. Амелия подошла к нему, взглянула на свое отражение и не узнала себя: красные опухшие глаза, уставший вид, сальные волосы. Выглядела она ужасно.

Перед глазами жутким пророчеством предстала ночь гадания и образ окровавленного безумного Александра. В день своей смерти он выглядел точно так же, как тогда в зеркале…

Прикрыв рот дрожащей рукой в попытке сдержать вырывающийся вопль, Амелия попятилась и снесла посуду, громоздившуюся на соседнем сундуке. Испугавшись шума, она не выдержала и вскрикнула. Тут же в палатку вбежал растрепанный Лепа — встревоженный, как никогда ранее.

— Что случилось?

Но Амелия молчала, так же прикрывая рот рукой, и снова затряслась от рыданий.

— Амелия, — вздохнул Лепа, подошел ближе и заключил ее в крепкие объятия.

Ощущение чужого тепла успокаивало. Спустя несколько мгновений Амелия вновь обмякла, и, хоть она с радостью бы выплакала из себя всю жизнь, слезы больше не шли. Лепа погладил ее по голове и отстранился, чтобы взглянуть на ее лицо.

— Идем.

Он осторожно повел ее к выходу. За пределами шатра открывался новый мир: темноволосые девы в пышных, надетых одна на другую юбках, словно пытавшиеся показать все свои наряды сразу, с накинутыми на плечи расписными платками радостно плясали у костра, кружась, вздымая руки к небу и изящно управляясь с лентами. Мужчины в широких штанах и в безрукавках, расписанных теми же узорами, сидели рядом и отбивали ритм ладонями. Пахло хвоей, дымом и лошадиным навозом.

Холодный ночной воздух прокрался под влажные от пота одежды Амелии, вынуждая ее поежиться.

— Это Блуждающие, — подсказал Лепа, предвосхищая вопрос, и, будто в подтверждение его слов, пара коней слева заржала и игриво топнула ногами. — Помолчите, — огрызнулся он, словно поняв, что те хотели сказать.

— Где мы?

— В Бескрайнем лесу. До Дивельграда двое суток пути. Выдвинемся рано утром, надо успеть до захода солнца добраться до ночлега.

— Александр говорил, что аджаха умеют перемещаться в пространстве, — заметила Амелия отстраненно.

— Сихот чует чары, придется идти пешком. Идем, нас кое-кто ждет.

Они обошли гурьбу местных, которым, на удивление Амелии, до нее не было никакого дела. Заметив ее, они даже не оторвались от своих занятий. В противоположной, самой отдаленной стороне сидела Фабиана, кутаясь в платок.

— Ну что? — спросил Лепа.

— Мы сказали, что видели, как вы пересекали реку. Ты был прав: она поверила.

Заметив Амелию, она подскочила, смерила ее уничижительным и в то же время сочувствующим взглядом и отошла в тень.

— Она скоро поймет. — Лепа провел рукой по волосам.

— Успеете добраться до Дивельграда?

Амелия старалась следить за разговором — все же сейчас на кону ее судьба и жизнь! — но мысли то и дело утекали куда-то.

— Я никуда не пойду, пока вы двое все мне не расскажете.

На лице ее читалось уже не только обычное упрямство. Глаза сделались жестокими, как у того человека со шрамом, что преследовал ее в снах. Пробудившаяся сила была призвана внушать страх и уважение. Аджаха многозначительно переглянулись: отныне с ней придется считаться.

— Присядем? — предложил Лепа.

Устроившись поудобнее на стволе упавшего дерева, он собрался с силами, будто ему пришлось переступить через себя, чтобы выдать сведения бесплатно.

— Есть поверье о некой девочке, обладающей великой силой. Ее сердце — ключ от Теневого каганата, царства Отца, нашего создателя. И Сихот… она видит в том спасение для всех нас…

— Так, может, я и правда могу помочь вам?

— Или перебить всех нас. Проверять не хочется.

— Сихот давно пора на покой, — отрезала Фабиана, и больше говорить было не о чем.

Спустя пару часов скитаний, исхлестанные проливным дождем, зарядившим с самого утра, они добрались до невзрачного домика, надежно оберегаемого соснами. Взбудораженная Амелия чихнула и, хмурясь, огляделась (и как они не заметили надвигающуюся непогоду?). Лепа успел проклясть целый свет, ведь обычно ему ничего не стоило быстро перенестись в нужное место или, на худой конец, разогнать тучи. Еще никогда он не чувствовал себя таким беспомощным. Нет, он знал, на что шел, выступая против Сихот, но это не придавало воодушевления. Лепа велел Амелии заняться печью, а сам повел одолженного (или украденного, в чем бы никогда не признался) коня в стойло, щедро угостив перезрелыми яблоками.

Огонь никак не желал подчиняться дрожащим пальцам, а сквозняки, лупившие из каждой щели, совсем не помогали. Лепа остановился у входа в кухню и с детским любопытством наблюдал за ее попытками зажечь огонь. Он никому бы не признался, но Амелия искренне его восхищала своей стойкостью. За жизнь Лепе довелось повидать самых разных девиц, попадались и те, кто превзошел бы Амелию и силой, и духом, но было в ней что-то особенное. Быть может, впервые и только рядом с ней он чувствовал неподдельную угрозу, а вместе с тем конечность жизни. Как ему недоставало такого простого человеческого ощущения собственной уязвимости!

Представив, что их ждет дальше, Лепа глубоко вздохнул и забрал огниво.

— Иди лучше поищи сухую одежду да что-нибудь теплое, что можно постелить. Ночевать будем здесь. — Он стал перекладывать дрова в другом порядке, попутно оторвав внушительный кусок коры с одного полена.

Порыскав по углам, Амелия нашла лишь изорванное каким-то зверьком тряпье, отсыревшие и отдававшие плесенью простыни — все это не внушало доверия.

— Ничего, — бесцветно отчиталась она, возвращаясь в кухню, уже озаренную теплым оранжевым светом.

— Раздевайся.

— Ч-что? — Глаза Амелии изумленно распахнулись, а руки вдруг скрестились на груди.

— Хочешь в сыром ходить? Ты крепче обычного человека, но заболеть — раз плюнуть. Так что давай. Завтра предстоит еще несколько часов пути.

Не то оскорбленная, не то униженная, Амелия зарделась, прерывисто выдохнула. Злобно взглянув на Лепу, бросила:

— Ладно. Только отвернись.

— Мне всю ночь спиной к тебе стоять? Найди чем прикрыться тогда. — И он без стеснения стянул с себя рубаху.

Раскрасневшись, Амелия побежала в спальню. Лепа избавился от остальных одежд и разложил их на боковой стороне печи. Надежно закутанная в дурно пахнущие простыни она вернулась в кухню и, едва вскрикнув, зарылась лицом в кучу грязных мокрых вещей в своих руках.

— Хорош. Согласен. — Лепа, ничуть не стесняясь своего тела, стоял, опершись о печь, и грелся.

Не обращая внимания на алевший на щеках Амелии румянец и не прикрываясь, свободно прошелся по кухне и, схватив один из стульев, переставил его ближе к печи и взмахом руки предложил деве присесть. Видимо, от усталости у нее не было сил смущаться, и она приняла немое приглашение.

— Как ты себя чувствуешь?

Лепа присел на корточки перед Амелией, дотронулся ладонью до ее лба и щеки, проверяя жар, и, заметив озадаченность и кое-что другое во взгляде с поволокой, самодовольно улыбнулся.

— Знакомый вид, дитя каганата, — томно прошептал он. — Я рассчитывал увидеть его гораздо раньше. — Он поцеловал ее в лоб и отошел. — Попробуй отдохнуть.

Амелия молча проводила его взглядом. Лепа деловито порыскал по ящикам в поисках чего-нибудь съестного и обнаружил кусок вяленого мяса.

— Будешь? — предложил он деве.

— Что это было? — спросила она, когда Лепа протянул ей тарелку с тонкими ломтиками.

— Ты о чем? — Он оперся бедром о стол и скрестил руки на груди.

— Ну… — Она закинула в рот кусок мяса и блаженно застонала, до того истосковалась по этому чудесному кушанью. — Ну, я кое-что чувствую, — повторила она, дожевав, и уткнулась в тарелку, чтобы не видеть обнаженного Лепу. — Ты что, чары наводишь какие? И ты мог бы… прикрыться? Я не могу есть.

Лепа взял такую же вонючую простыню и обвязал вокруг пояса.

— Пойдет?

Амелия снова кивнула, но голову так и не подняла.

— А теперь отдохни.

— Мне не уснуть…

— Спать я тебе и не предлагаю. Хорошо бы расслабиться… Мои способы ты отринешь, так, может… Впрочем, почему бы и нет? Рассказать сказочку? — Лепа говорил полушутливо, но была в его речи пугающая толика безумства.

Амелии подумалось, что отдохнуть на этом стуле едва ли удастся, а прилечь здесь и вовсе негде, так отчего бы не отвлечься от дурных дум?

— Расскажи, — велела она.

Лепа не выглядел довольным, но возражать не стал. Он опустился на пол и присел, прислонившись к печи.

— Давным-давно, когда еще не было семи племен и тем более не было каганата, жили старые бабушка и дедушка.

Снова каганат? Не нужны ей сказки о дикарях! Но, тут же припомнив, что кочевники, судя по скудным объяснениям аджаха, были связаны с ней самой, Амелия решила, что стоит послушать. А вдруг Лепа неспроста выбрал именно эту легенду?

— Они были больны и бедны, но им не повезло жить среди злых людей. Их единственный сын пал, защищая свой народ, и остались они одни. Как-то холодной ночью дедушка сильно заболел. Настолько сильно, что рух его уже был на полпути к Ижату. — Амелия хотела спросить, но вдруг поняла, что знает Ижата, как и его супругу Ойлиху. Видать, вычитала где-то. — В отчаянии бабушка молилась до самого утра: то стояла на коленях, целовала землю, то вскидывала руки к небу. Не смогли Ижат и Ойлиха оставить таких людей в беде и велели старухе взять горсть земли у дома, засыпать в глиняный горшочек, полить молоком и закопать там, где никто не видит. Расстроилась она, да делать было нечего. Старик мог не пережить следующую ночь. Бабушка все выполнила и вернулась к себе.

На следующее утро к ним явился крепкий мальчик и заявил, что приходится им сыном. Обрадовалась бабушка, велела ему по хозяйству помочь. Мальчик бросился в лес, принес дров, дичь, разжег огонь и состряпал ужин. А дед, когда окреп и встал на ноги, назвал мальчика Улусом.

Шли годы, срок бабушки и дедушки подошел к концу. Крылатые Улеуки пожаловали за их душами. Улус долго плакал, да делать нечего: воле Ижата не воспротивишься. Тогда и решил он, что больше не вынесет жизни в старом доме.

Собрав скромные пожитки, отправился странствовать по миру. Заходил в разные деревни, предлагал людям помощь. Со всем справлялся, все поручения выполнял безропотно и скоро осознал, что силой обладает нечеловеческой. А когда и люди в том убедились, то стали поручать ему самые трудные и опасные задания. И когда вновь удалось Улусу сотворить чудо, его призвал король одного из королевств.

Улусу это сразу не понравилось, но все же он не отказал королю. Тот встретил его очень радушно, весь вечер кормил, поил, задабривал подарками, а после горько расплакался да сообщил, что злодей похитил луну и теперь все королевство не может измерять время. Умолял он Улуса вернуть луну ему и его народу.

Улус растерялся, но согласился. Три дня и три ночи думал он, как бы поступить, как бы луну достать. Рукой пытался достать, но не дотягивался, канатом пробовал заарканить, да не получилось. Тридцать дней и ночей бился Улус, и все напрасно. И когда на тридцать первый день силы покинули его, прилег он отдохнуть, но так и не сумел подняться. И стала его спина высокими горами, а пальцы — курганами, волосы превратились в леса, а ноги — в реки.

Когда король о том узнал, разгневался, собрал огромную армию и двинулся на соседа. А все потому, что тот обещал выдать за него свою дочь, если король принесет саму луну.

— Чудная сказка…

— Еще бы.

— О каком каганате ты говоришь, Лепа?

Она обернулась к нему, глядя сверху вниз. Только Лепа собрался ее просветить в самых непристойных выражениях, как распахнулась дверь, подул холодный, пропитанный запахом влажной почвы воздух. В проеме показался мужчина.

— А-амелия… — ошарашенно позвал он.

От неожиданности та подскочила, едва не выронив мясо.

— Ферас! — воскликнула она с искренней радостью.

Они завороженно смотрели друг на друга, словно боясь, что если моргнут, то один из них исчезнет. Рот гостя открывался и закрывался, но слова не шли. Беззвучные вопросы так и не находили ответов.

— Ну наконец-то, — подал голос Лепа, наблюдавший со стороны, и глубоко выдохнул.

— Лепа? — Ферас резко развернулся и нахмурил брови.

— Здравствуй, Мерь, — улыбнулся тот.

Пришел их черед играть в гляделки. Они сверлили друг друга суровыми взглядами, словно сражались насмерть. Но улыбка, внезапно расцветшая на лице Фераса, растопила лед, он спешно подошел к Лепе и заключил его в крепкие объятия, а тот, не мешкая, ответил тем же.

— Рад, что ты здесь.

— Что тут происходит? — отстранился Ферас.

— О-о, много всего, — протянул Лепа, выругался и нервно расхохотался. — Ты не принесешь воды? Я видел на улице ведро с дождевой. Для отвара нам должно хватить.

Коротко кивнув, Ферас выполнил просьбу и вскоре залил воду в дырявый самовар без крышки и заглушки, каким-то чудом найденный Лепой в дальнем углу на печке.

— Так что здесь творится? — более сурово спросил Ферас, усаживаясь за стол. —Не объяснишь?

— Ты еще не понял? Стареешь, Мерь, — невесело усмехнулся Лепа и, проверив последний короб, яростно ударил по столу. — Кроме ромашки со зверобоем — вон там под потолком остался пучок, — тут ничего.

— Да что с тобой такое?

— Со мной? — вспылил Лепа. — Взгляни на нее. Не понимаешь?

Ферас напряженно переводил взгляд с Лепы на Амелию и обратно. Повисшее молчание нарушал лишь треск бревен в печи. Когда его глаза округлились, Лепа тяжело опустился на стул. Держался он, несмотря на показной вызов, из последних сил.

— Не может быть, — одними губами произнес Ферас.

— На ней сильные скрывающие чары. Вероятно, сама на себя наложила. Сихот искала долго…

— Как тебе удалось увести ее? — настороженно поинтересовался Ферас.

— Об этом позже. Ты должен забрать ее. Я против Сихот не выстою, и, будем откровенны, если придется выбирать между тем, чтобы остаться на всю жизнь скитальцем или быстренько стать трупом, я выберу первое.

— Я понимаю, но мне придется отлучиться, и надолго, я не могу таскать вас с собой. Придется задержаться в Дивельграде. Мы сделаем все, что возможно, для защиты, я постараюсь навещать вас каждый день, но…

— Но мне все равно придется побыть нянькой. Я понял.

— Мне не нужна нянька! — вспыхнула Амелия. — Я уже ничего не понимаю. Просто хочу домой… — протянула она, кутаясь в простыни.

— Все будет хорошо. Вам нужно отдохнуть. Впереди не только дурные вести.

И Мерь — или Ферас, как же его звали на самом деле?! — бесшумно поднялся и растворился в ночи.