Оставив Кайту в объятиях целительного сна, Ада приступила к обыску сундуков, решив, что пора сменить одежду. Послов она еще в дороге успела напугать кошмарным смешением перстийских и кочевнических нарядов, не брезгуя облачаться и в мужское.

Аделаида невидяще смотрела на тряпки, напрочь забыв, что намеревалась сделать. Перед глазами пронеслись образы родных людей, которых ей еще долго не увидеть, если вообще доведется… Подкативший к горлу ком не давал сделать и вздоха, грозясь вылиться слезами.

— Ты что здесь делаешь? — рявкнул Алаул по-перстийски, отчего царевна ударилась головой о крышку громоздкого сундука. — Отвечай! — прогрохотал он, нахмурив брови, и тут же плотно стиснул губы.

Аделаида молчала во исполнение слова, данного хану. Если он не желал, чтобы об истинном положении вещей было известно хоть кому-либо, так тому и быть.

Что-то пробормотав себе под нос, Алаул обогнул пленницу и прошел точно туда, где находился Досточтимый. Ада прикрыла глаза, ожидая гнева Великого хана, обвинений в злодеянии по отношению к Кайту, но тот, вернувшись, лишь оглядел ее изучающе, глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и спросил:

— Давно он так плох? — Чистейший перстийский в устах Алаула звучал до того диковинно, что Аделаида на миг усомнилась в том, где находится. Она едва не поверила, что стоит ей покинуть юрту, как она тут же окажется в Дивельграде. Но наваждение быстро истаяло.

— Он просил молчать? — спокойнее, но с недовольством бросил старик.

Ада медленно кивнула. Что-то в одном лишь облике Алаула приводило ее в искренний восторг. От него исходила нечеловеческая сила — такая же, как от Кайту, но в сотню раз мощнее. Чувствовалось и еще одно различие: сила Кайту росла, а Алаула увядала.

— Травы Валии поддерживали, но последние два дня он был слишком слаб, — отчиталась Ада, когда Алаул уже стоял у двери, и только для того, чтобы он придумал, чем помочь.

— Да, царевна, нам с тобой есть о чем поговорить, но позже. Не хочу омрачать сабантуй. — Он недолго помолчал, погрузившись в какую-то думу. — С прибытием в Великий каганат. Я пришлю женщин, они быстро исцелят его, — по-старчески доброжелательно улыбнулся Великий хан.

— Все же я бы хотела поговорить сейчас, — твердо заявила Ада, прежде чем тот покинул юрту.

— Что ж, царевна Сигурдич… — протянул Алаул после недолгих размышлений. — Присаживайся, — он указал на подушки возле кострища, на которые не без труда опустился сам. — Как прошла дорога? — полюбопытствовал он, когда Ада последовала его примеру.

— Тяжело. Как ваша дочь?

— Лейла идет на поправку. Она переживала за брата, но теперь ей лучше.

— Чудесно, — натужно улыбнулась царевна.

— Я знаю, что ты о нас думаешь. — Алаул назидательно поднял указательный палец. — И знаю, что кривизну собственных дум разглядела. Вижу, мы не кажемся тебе зверенышами? Сколько тебе было? — Алаул растягивал каждое слово, позволяя Аделаиде собраться с мыслями и улыбаясь.

— Достаточно, чтобы запомнить все ужасы. Второй набег был страшнее первого.

— И совершен не нами.

— Что?

— До того удивительно?

— Да.

— Видишь ли, не все кочевые племена примкнули к каганату. Есть и те, кто пошел против своих братьев. Конечно, это против воли Ижата, но иного пути они не видят. Моя же забота — люди, вверенные мне.

— Вверенные вам люди убили много моих соотечественников.

— Жертв считают побежденные. Да и что жалеть жисем, когда вечный рух вернется к Ижату, а позже снова спустится к Ойлихе. — Он очертил рукой путь, будто проследил за кем-то, кто прямо сейчас летел ввысь. — Лишь о нем и стоит беспокоиться. Перстийцы не беспокоятся о курганах, где лежат наши предки, возделывают там землю, выращивают еду…

Аделаиде это не понравилось. Она резко прервала Великого хана, твердо заявив:

— Окраины Персти завоеваны и присоединены много лет назад.

— Они были украдены у тех, кто пришел просить защиты. Земли в обмен на безопасность. Племя лала сдержало свое слово, но Персть очень скоро об этом забыла.

— Все злодеяния были лишь ради земель? Разве ни один царь не пытался вернуть их вам? — Аделаида хмурилась и едва не сорвалась на крик, но все же смогла взять себя в руки. Алаул же, напротив, был само спокойствие.

— Дорогая царевна Сигурдич, вот потому женщин до власти не допускают. Иначе мир был бы слишком справедлив, — грустно улыбнулся Великий хан и похлопал Аду по плечу. — Аделаида, все мы потеряли близких, все живем с этой ношей. Но в тех курганах наша связь с предками, с теми, кто больше не с нами. Вернул ли Ижат их рух или тот еще находится с ним — неведомо. Никто из лала не может проститься с умершими. Кайту не может найти покой после смерти любимой жены, что вышла из племени лала. Мой век подходит к концу, скоро начнется век Кайту. И мне жаль, что ему выпало самое страшное время. Даже в нескончаемых междоусобицах было гораздо легче, вам же предстоит противостоять чему-то большему, нежели просто людям.

— Кто может быть страшнее людей?

— Их вера. Убежденные в своей правоте всегда самые опасные. Взять Кайту. Он горел тем, что должен вернуть Йолдыз, тогда в Персти полегло много людей. Думал, что нашел виновных, и, будучи уверен в этом, совершил то, о чем сейчас сожалеет.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Я вижу, что происходит между вами, царевна Сигурдич. Между тобой и Кайту. Достаточно лишь одного взгляда. Не обманывайся, но и не держи на него зла.

— Вы говорите много и ничего по существу, — насупилась Ада, теряя терпение.

— Или ты не желаешь того слышать. Я все сказал как есть, царевна, нам незачем друг другу врать. — Хан медленно поднялся и, поправив елян, двинулся к выходу. — Скоро прибудут лекари. — И он, не дожидаясь ответа, удалился.

Выждав пару мгновений, Ада схватила елян и как можно скорее покинула юрту, не желая находиться там, пока над Досточтимым ханом Кайту будут проводить обряды очищения от ядов. От одной лишь мысли, что ей предстоит наблюдать за тем, как несколько женщин будут творить с обнаженным телом хана особые, недоступные для ее понимания вещи, в горле першило пустынным ветром ревности, а внутри кипел расплавленный свинец.

Глядя вперед, но ничего не видя, она добралась до края стойбища, где запах скота был особенно резким. Топот и легкое фырчанье выдали загон. Застыв у ограды, Аделаида завороженно наблюдала за грациозными животными, так похожими на перстийских, но сильно отличавшимися размерами и мощью. Многие держали верных скакунов подле юрт, но большинство все же оставляло лошадей здесь.

Речным потоком, сменяя одно на другое, проносились в голове лица, которые не забывались ни на миг, напоминая о себе едкой, жгучей болью. Казалось, на нее одну чувств так много, что они вот-вот разорвут ее на части, четвертуют и бросят останки на съедение голодным псам.

Словно ведомая игривым духом, Аделаида отворила калитку и оказалась с лошадьми на одном поле. Оглянувшись, она заметила, что стойбище Великого каганата необъятно: другого края отсюда совсем не было видно, возможно, количество обитавших тут людей на пару сотен превосходило население Дивельграда.

Караканатлы заржал, приблизился к Аделаиде и уткнулся черной мордой в щеку царевны. Перепуганная, она еле нашла в себе силы провести рукой по гладкой шерсти, за что получила шумный довольный выдох коня.

— Раз мы теперь друзья, может, отвезешь меня домой? — хриплым от холода голосом спросила она.

Караканатлы отвел голову, глядя на горные вершины. Проверив, не наблюдает ли кто, Аделаида осторожно обошла коня и приблизилась к тому месту, где должно было располагаться седло, но конь, разумеется, был расседлан. Ее это не остановило. Неуклюже забравшись на забор, царевна обхватила Караканатлы рукой и уже почти занесла ногу, когда тот с громогласным ржанием отпрянул от нее, как от огня. Аделаида тут же упала, больно ушибившись локтем.

— Предатель, — бросила она вслед коню.

Недолго пролежав, Ада все же поднялась и, морщась от боли, поплелась к крытой части загона. Устроилась на тонком слое сена и ощупывала ушибленное место, не рискуя снять с себя одежду и взглянуть на кожу. Неожиданно для себя она всхлипнула, а затем и вовсе разразилась рыданиями, не брезгуя вытирать слезы и сопли о заимствованный у хана Кайту елян. Чувств действительно было так много, что ей никак не удавалось совладать с ними. Аделаида уже не понимала, что и кого оплакивает, слезы сами крупными градинами скатывались по щекам. Не вразумили даже шаги, раздавшиеся в тревожной близости, и донесшийся голос:

— Ты что делаешь тут? Замерзнешь ведь.

Женщина неопределенного возраста с медовым, слегка хрипловатым голосом говорила недурно, но слух Аделаиды ее речь все же немного резала. На ней был обычный костюм из теплого еляна, на голове поверх платка, полностью скрывавшего волосы, сидел ука бурек с соболиным мехом, украшенный лентами и монетками. Она подошла ближе, но царевна продолжала плакать, не имея сил что-либо ответить.

— Пойдем. Сабантуй ведь и для тебя тоже сделан.

Ада мотнула головой и громко шмыгнула носом. Женщина глубоко вздохнула и молча глядела на царевну, потерявшую самообладание. За одно мгновение Аделаида нарушила правил благопристойности больше, чем за последние лет двадцать, и, что самое главное, ее это ничуть не беспокоило, а, напротив, воодушевило и даже немного усмирило бурю внутри.

— Все? Закончилось? — спросила женщина, беспокойно хмуря брови.

— Да. Простите за это, я просто…

— Ий, бедная девочка. Тебе тяжело ведь сейчас. Только ты все равно так не сиди, а то заболеешь. Пойдем. Меня Назлы зовут, а ты Ада, так ведь?

Аделаида кивнула, но вставать не торопилась. Хоть Назлы и производила впечатление женщины очень доброй и сочувствующей, встречаться с остальными кукфатиха у царевны совсем не было желания.

— Не хочу. Мне все равно там не рады.

— Откуда ты такое нашла?! — возмущенно воскликнула Назлы.

— Я перстийская княг… царевна. С чего бы вам проявлять радушие? И по послам я уже поняла, что меня здесь не жалуют.

— Глупости не говори. Тут все хотят с тобой знакомиться. У нас не постоянно гости бывают. Пойдем уже. — Аделаида нерешительно приняла протянутую руку, и Назлы помогла ей подняться. — Руки холодные! Заболеешь!

— Ничего. — Снова тихо шмыгнув носом, Ада поплелась следом.

Пропетляв между разбросанными в неведомом порядке юртами, они пришли в самое сердце стойбища, где находилось жилище Великого хана, а перед ним оставалось достаточно пространства, чтобы развести костер и устроиться вокруг него. Рядом с хозяевами морозную землю топтали кони, отовсюду доносились разговоры, смех, а кто-то даже пел. Грустные тягучие мотивы, которые выводил женский голос, то и дело сменялись веселыми и залихватскими, когда вступал кто-то из мужчин.

— Это бию кое, — пояснила Назлы, когда заметила завороженный взгляд Аделаиды, прикованный к исполнителям, вокруг которых уже собралась толпа. — Плясовая песня.

Девы походили на изящные колоски, что колыхались на ветру, или на деревья, радовавшиеся солнцу и поклонявшиеся земле. Они двигались медленно и размеренно, позволяя всем насладиться их красотой и птичьей легкостью. Мужчины были куда быстрее и резче: они то приседали, то отбивали замысловатые ритмы на коленях или на пятках, кружили вокруг девиц, пытаясь увлечь их за собой. И вдруг все разбились на пары и переплели руки со своими партнерами. Девы усмирили горячий нрав мужчин, но и переняли от них настойчивость и твердость. Вместе они кружили, хлопали в ладоши и выписывали в воздухе затейливые узоры руками.

— Это прекрасно… — растерялась Аделаида, когда танец завершился.

— Потом и тебя научим. Пойдем сядем.

Среди людей, расположившихся на подушках, Ада увидела пару знакомых лиц и бесчисленное множество неизвестных. Заметив ее, Валия помахала рукой, приглашая сесть рядом. Царевна взглянула на Назлы, на что та ответила:

— Видишь, вот друг тебе, — и помогла усесться на подушку рядом, а сама, не сказав ни слова, спешно удалилась.

— Молодец, раз пришла, — улыбнулась Валия.

— Спасибо.

— В Персти тоже бывают праздники. Как они проходят? Когда вы танцевали с Кайту, я… как это… дышать не могла, — она приложила руку к груди, чтобы яснее донести слова.

— Почему же? — удивилась Ада.

— Вы… э-э… как звезда были.

Аделаида опустила взгляд на свой наряд, нервно теребя торчащую нитку. А когда подняла его снова, наткнулась на стоявшую в отдалении Гьокче, которая с надменным видом беседовала с неизвестным Аде мужчиной.

— Так какими бывают ваши праздники? — не унималась Валия.

— Мы накрываем столы. Много еды готовим, приглашаем много людей. Наряжаемся в красивые костюмы или в маски.

— Маски?

— Они скрывают лицо. Человек становится духом или зверем, — Ада провела рукой близ лица, показывая, как именно выглядят маски.

— Как занятно!

— На вот. Пей, — вернувшаяся Назлы протянула Аделаиде кружку. — Может быть, горький, но ты все равно пей, чтобы не заболеть, — строго наставляла она. — Багир! — слишком громко позвала она, да так, что Ада вздрогнула, едва не расплескав содержимое стакана. — Багир!

Опасливо принюхавшись, Аделаида уловила запах сосны с чем-то сладким. С первым глотком прекрасный вкус обжег горло, грея изнутри.

— Что это? — спросила она, не в силах определить состав.

— Шишка с сосны молодая и первый мед.

— Это очень вкусно, — протянула Ада, дивясь собственным словам.

Назлы покраснела и пробормотала что-то совсем неразличимое. В этот миг примчался мальчишка лет пяти с растрепанными волосами и в полурасстегнутой одежде. Назлы запричитала на языке кукфатиха, поправляя его елян, пока сам мальчишка не спускал завороженного взгляда с Аделаиды, после чего дала какое-то наставление, притом пригрозив пальцем, и отправила восвояси. Ребенок уходить не торопился, с каждым мгновением все внимательнее разглядывая Аду, но вскоре все-таки убежал.

Царевна медленно, с наслаждением смаковала напиток, изредка посматривая на Гьокче.

— Назлы, Валия, — осторожно начала Ада. — Гьокче. Кто она?

— Дочь улус-хана племени акбар. Они самые могущественные после давыл, племени хана, — пояснила Валия, хитро поглядывая на Аделаиду.

— Она невеста Кайту? — спросила царевна раньше, чем успела осознать смысл собственного вопроса.

— Эх, мы все того хотим, — погрустнела Назлы. — Но вот хан никого к себе не пускает много кочевок.

— Никого, кроме тебя, — хихикнула Валия. — Как так могло случиться? Неужели женщины каганата хану не нравятся?

Назлы упрекнула ее на своем языке — это было ясно по тону, но о содержании Аделаиде оставалось только догадываться. Воцарилось молчание, каждая глядела по сторонам, не рискуя возобновлять беседу.

Ада неотрывно наблюдала за танцующими, до того ей понравилась пляска. Попивая отвар, не сразу услышала, что к ней вновь обратилась Назлы:

— Ада… А ты... Лежала с ханом?

От внезапного вопроса Аделаида поперхнулась и закашлялась, покрываясь густым багрянцем, словно щеки натерли свекольными дольками.

— Что? — выдавила она осипшим голосом.

— Она спрашивает, были ли вы близки с ханом, — пояснила Валия, говоря притом менее разборчиво, чем обычно.

— Вы… — замялась Ада, выбитая из колеи таким вопросом. Он ее не то повеселил, не то раззадорил. Ей тут же захотелось сделать нечто такое, отчего они пожалеют о сказанном. — Да. Были, — задрав подбородок, заявила она.

Казалось, что уши заложило ватой, ведь и звуки праздника теперь слышались как из-под воды, а стук собственного сердца заглушал все остальное.

— Дикари, — возмутилась Назлы, словно забыв перейти обратно на язык кукфатиха.

— Дикари? Кто?

— Перстийцы. Нас зовете дикарями, а сами… утонули в распутстве. Разве может достойная женщина лежать с чужим мужчиной?

— Если вы достоинство определяете лишь этим, то очень вас жаль, — выпалила Аделаида, оскорбленная таким замечанием до глубины души. А все потому, что Назлы надавила на самый старый ее гнойник, вызвав боль и гадкие воспоминания.

— Разве я не права? Разве справедливо это, что вы думаете, будто мы вас догоняем, а сами давно потеряли свое? Танцы чужие танцуете, одежду чужую носите, дома чужими вещами украшаете. Что осталось в вас от вас же?

— Вера. Дух.

— Вера? К чему ведет вас эта вера? Кого она спасла? Кого защитила? — распалилась Назлы не на шутку.

— Никого. Но что плохого в том, что мы берем у других лучшее? Персть процветает, потому что мы не грыземся внутри, а смотрим шире. Ваши племена давно живут в мире?

Разозлившись, Назлы надула щеки и злобно уставилась перед собой. Но вернувшийся мальчишка ярким солнцем осветил лицо матери: на нем тут же заиграла улыбка.

— Зря ты это, — шепотом напомнила о себе Валия, все время сидевшая тихо, словно поджав хвост, пока Назлы беседовала с сыном — кажется, она назвала его Багиром. — Про Кайту особенно. Она донесет Великому, и то, что начнется, уже не остановить.

— Ада, — тихо позвала Назлы, стараясь усмирить свой гнев.

Она кивнула в сторону Багира, протягивавшего царевне летящую птичку, вырезанную из дерева.

— Он сам делал и надеется, что ты примешь подарок. Говорит, что она похожа на тебя и должна быть снежно-белая, — все же улыбнулась Назлы, чье сердце растопил поступок сына.

— Какая красота… — пробормотала Аделаида, явно не ожидавшая получить нечто подобное.

Она повертела в руках птичку и, присмотревшись, поняла, что это сова, притом не простая, а шестикрылая.