Бой продолжался недолго. Тяжелый меч тянул к земле, но Анастасия, чьи волосы, даже собранные в тугую косу, трепетали и путались на теплом весеннем ветру, держала рукоять крепко, невзирая на резь в руках и усталость во всем теле. Занеся оружие над головой, она сделала ложный выпад, но Есений сразу же прочитал ее намерение, а потому увернулся и, напав сбоку, выбил меч. Ана от досады шумно выдохнула с тихим рыком.

— Никогда не оставляй спину и бока без защиты. Настоящий противник уже давно проткнул бы тебя, — простодушно наставлял Есений.

Разведя руки в стороны, он позволил теплому ветру пробраться под просторную рубаху и охладить разгоряченное тело.

— Да, знаю! — огрызнулась Анастасия. — Просто я… Мне кажется, у меня никогда не получится.

Она присела на землю, с которой уже сошел снег, дав проклюнуться свежей вездесущей траве. Поза вышла далеко не женственной: широко расставленные ноги, согнутые в коленях, на которых примостились изнывающие от усталости руки. Оружие пристроилось рядом.

— Как по мне, у тебя уже хорошо получается. — Есений сел рядом.

— И поэтому я всегда проигрываю?

— Ана, не стыдно быть худшей среди лучших. Стыдно оставаться лучшей среди худших. — Он подмигнул ей и размял рукой шею.

— Да ты философ, — качнувшись в сторону, Анастасия толкнула друга плечом в плечо.

— Кто?

— Ну… ученый такой.

— А. Так отец говорил, да приветит его Отец. — Подняв валявшуюся рядом веточку, Есений задумчиво выводил на земле незамысловатые узоры. — Ты много знаешь. Ты совсем не похожа на наших деревенских девиц. — Он поднял на нее полные обожания глаза и теперь внимательно всматривался в лицо княжны. — Наверняка и в городе таких, как ты, нет. — На губах заиграла полуулыбка. — И как тебя из господского дома выпустили?

Одинокая золотистая прядь упала на лицо юноши, добавляя его виду привлекательной небрежности. Таких простых, бессовестно прямых и преступно приятных слов Анастасии прежде слышать не доводилось, а потому и щеки ее выдали смущение, залившись румянцем. Не найдя что сказать, она лишь молча смотрела куда-то перед собой, не сумев даже взглянуть на льстеца. Хотя Ана точно знала, что стоит ей повернуть голову — и отвернуться она уже не сможет.

Самое страшное, что таилось в Ане, пока она жила в Дивельграде, нашло выход здесь — в селе Пожженном. Ей еще не доводилось ощущать такой свободы, и она никогда не была настолько собой. Здесь она могла поддаться порокам, и несдержанность стала ее частым спутником.

— Что? Снова поражение? — послышался смешливый возглас. К ним приближался высокий юноша с растрепанными темными волосами, точеным скуластым лицом и широчайшей улыбкой. — Я бы тоже был не в духе, каждый раз роняя меч!

Анастасия злобно фыркнула и смерила нахального Всемила недобрым взглядом, отчего тот томно вздохнул и повел бровями.

— А давай сразимся, — предложил он. — Если что, поражение спишем на твою усталость.

— Давай! — Ана поднялась, прихватив меч, и двинулась к середине поля битвы. — Только не плачь, когда будешь лежать на земле и молить о пощаде… — шепнула она в ухо сопернику, поравнявшись с ним.

Есений хмурился, не ожидая от этого боя ничего хорошего, но вмешиваться не торопился. Лишь увидев Ану в позиции, до побелевших костяшек сжимающей оружие, не сумел удержаться:

— Может, на сегодня деревянные возьмете?

— Не переживай, друг мой. Я ее не раню.

Забрав меч Есения, Всемил весело подмигнул другу и поспешил к противнице.

— Да я не за нее беспокоюсь…

Анастасия двигалась с изяществом, словно не на мечах сражалась, а кружила в танце: выпад, взмах руки, наклон, присест, словно царский поклон… В сотом танце за вечер: пот блестящими каплями стекал по ее милейшему лицу, а руки дрожали, изнывая без отдыха. Справедливости ради, и Всемилу приходилось нелегко. Ожидай он такого напора и не отвлекайся на красоту соперницы, сумел бы не пропустить несколько ударов.

Применив ту же уловку, что ранее помогла Есению одолеть ее саму, Ана выбила из рук противника меч, а после ударила его коленом в пах. Когда Всемил согнулся пополам, она добавила завершающий удар в шею — и противник тут же повалился наземь. Пытаясь отдышаться и прийти в себя, он перекатился на спину, устремив взгляд на ту, от которой только что потерпел позорное поражение.

— Я влюблен, — только и смог вымолвить бедняга.

Восторг от победы перекрыл душевную боль Анастасии, но ненадолго. Мысли о том, что сумей она овладеть навыками боя раньше, то и мама бы не погибла от рук дикарей, не позволяли ранам затянуться, и сердце болело не меньше прежнего. Ферас, оставшись совершенно один, ныне, наверное, сам стал царем. Анастасия не сомневалась, что он справился бы с этой задачей лучше любого из ее рода, но думы о Дивельграде все равно были тревожными.

Несмотря на снедавшую тоску и чувство долга, возвращаться ей по-прежнему не хотелось, но теперь по иным причинам. Взглянуть в глаза горожанам и признать, что дочь Аделаиды предала свою мать, для нее было сродни смерти. Притом ей точно было известно, что придворная жизнь вновь зажмет ее в тиски. Здесь ей дышалось легче, пусть и с грузом вины на душе.

— Я хочу пить, — заявила Ана в привычном для себя и повелительном для остальных тоне.

— Конечно, моя царица. Чего еще желаете? — с наигранной учтивостью ответил Есений, чем немедленно разгневал княжну.

— Как же вы мне надоели! — вспылила Анастасия. — Вам слова не скажи, вы сразу язвить!

Друзья залились беззлобным хохотом.

— Ну кто ж виноват-то, что ты даже дышишь по-господски…

Не удостоив парней ответом, Ана гордо задрала подбородок и ушла в дом. Чарующие запахи сытной трапезы сразу вскружили голову. Только сейчас она поняла, как проголодалась.

— О. Вернулися. Ну наконец-то! С вами ни хозяйства вести, ни помощи не дождаться. Только и делают, что своими махалками машутся, а дом на бабку оставили. Молодцы, что тут скажешь! — Уперев руки в боки, Прасковья показалась в дверях кухни. — И чегой встала? Иди мойся и кушать. Я тебя вонючкой за стол не пущу. И этим двоим передай. — Стряхнув с плеча полотенце, женщина вытерла руки и развернулась обратно к кухне. — В бане еще тепло, но водой придется холодной обмываться, — донеслось откуда-то, словно из печи. — А нечего было свиняться посреди недели. На вас дров не напасешься…

И пусть Ана уже привыкла к причудам Прасковьи, всякий раз, когда та отчитывала ее, она стояла как вкопанная, боясь пошевелиться. Всем своим видом она старалась показать, что внимает каждому ее слову, после тихо скрылась в комнатушке, прихватила банные принадлежности и чистые вещи, а потом так же тихо исчезла из дома.

Бережливо расходуя воду, Ана терла белую кожу овсяной мукой и смесью трав. Как же она скучала по своей омовальной с большой бадьей и горячей водой! Но принимала это лишение как искупление. Радостно, что муки осталось много, а потому не приходилось более заменять ее золой. По прибытии сюда это было первым, что ошеломило Ану и довело до горьких слез. Если, конечно, не брать в расчет кошмар, пережитый в лесу…

Волосы никак не хотели поддаваться. В последние дни они путались пуще обычного, стали сухими и совсем не расчесывались. Ана с завистью поглядывала на короткие кудри Есения, блестевшие в солнечных лучах, и мечтала о том же. Оставив тщетные попытки распутать колтун, она поспешила обтереться и снова нарядиться в одежды, снятые с плеча друга.

Когда Ана собирала грязное белье, желая выстирать тут же, чтобы еще больше не прогневать Прасковью, она ощутила странную тяжесть, не присущую тканям. С удивлением она обнаружила кинжал Фераса, который захватила еще утром и о котором напрочь забыла во время тренировок.

В груди неприятно сдавило. К горлу подкатил ком, а на глаза навернулись слезы. Всего на мгновение Ана дала волю чувствам: одинокая бусина скатилась по щеке, сверкнув в скудном свете уходящего солнца, проникающего сквозь маленькое оконце. Быстро сглотнув, она вытащила кинжал из ножен и взглянула в свои глаза, отразившиеся в идеально гладком лезвии.

Ярость все сделала прежде, чем Ана овладела собой. Рука сжала влажные волосы, кинжал скользнул, отрезая их. Лишь когда большая часть некогда прекрасной густой копны оказалась отделена, вернулось и осознание происходящего. Орудие перемен с глухим стуком приземлилось на деревянный пол. Ана провела ладонью по голове. Теперь жажда изменений, терзавшая душу, вышла наружу: нежные руки огрубели, а главное достоинство девицы было убито легким движением клинка.

Перед глазами пронеслись образы. Мама. Амелия. Ферас. Конь. Кинжал. Кровь.

Хотелось кричать, ведь внутри нее давно копилась боль, перенести которую не всякий сумеет. Вытерев лицо, она кинула отрезанные волосы в печь, пригладила то, что осталось на голове, вернула кинжал в ножны и лишь тогда заметила, что стены бани покрыли дивные лианы с белыми благоухающими цветами. Они искрились, лепестки сияли, притягивали взгляд, но одновременно и пугали. Ана заторопилась домой, убеждая себя в том, что это не бегство. Ведь вещи выстирать и позже успеется…

Едва она вошла в кухню, как у несчастного Есения отвисла челюсть, Всемил ошарашенно оглядывал предмет обожания с ног до головы и словно прикидывал, насколько он теперь хорош. И лишь Прасковья, мывшая посуду в тазу, увидев новое обличье, взвизгнула и выронила деревянную тарелку.

— Ты чего наделала, дуреха?! — ругалась она и плакала. — Это ж как так надо было! Тебя эти по башке огрели, да? Ты мне только скажи, девочка, я же их мигом выпорю. О Отец, о Огнима… Ну как так-то?

— Прасковья, ну не плачь. Это я так захотела, — пыталась утешить ее Ана, но подходить слишком близко не рисковала.

— Сама она!.. Вы поглядите на нее. Я теперь как соседям в глаза смотреть буду? Скажут еще, — громко всхлипнула женщина, — блохастая. Уйди с глаз моих.

Анастасия попятилась прочь из кухни, стараясь не делать резких движений. Друзья ошарашенно молчали.

— Куда пошла? — прикрикнула Прасковья. — Есть садись, дуреха. На вот. — Поставив тарелку с похлебкой на стол, снова громко всхлипнула. — Поешь хотя бы. А то такая худая, что теперь точно на каторжанку похожа. — Сама же удалилась в свою комнатушку.

На негнущихся ногах Ана шагала вперед, упорно стараясь не глядеть на друзей и делать вид, что совершенно не замечает их смятения.

— Почем косу продала? — Есений пришел в себя первым.

— Что? — достигнув успеха в деле «не слышу и не вижу», Ана опешила, когда к ней обратились.

— Да не знаю я! Кто ж мог подумать, что ты такое выкинешь? — Отчего-то друг улыбался, словно ему по-настоящему нравился новый образ княжны.

— С чего ты это? — подал голос Всемил, который только сейчас сумел совладать с чувствами.

— Захотелось, — пожала плечами Ана.

— Ну ничего… Не зубы, отрастут, — хмуро добавил он и уткнулся в свою тарелку.

— А мне нравится, — заявил Есений, и глаза Аны зажглись польщенным блеском.

Ее окутала поразительная легкость, как если бы она вдохнула свежего воздуха или ушам вернулся слух, а глазам — способность ясно видеть. Жуя мясо старой кобылы из несоленой и пресной похлебки, Анастасия могла с уверенностью сказать, что теперь чувствовала себя как никогда свободной.

— А куда ты волосы-то дела? — спросил Есений после затянувшегося молчания.

— В печь кинула.

— Ты так дни былые сжигаешь? — вмешался Всемил, и стрела правды угодила в самое сердце Аны.

— Вроде того, — потухшим голосом ответила она и опустила взгляд на тарелку.

Вернувшись в комнату, прежде принадлежавшую Есению, а ныне обжитую ею, княжна переоделась в одну из простых льняных рубах Прасковьи, висевших на Анастасии как половая тряпка на пугале и служивших ей ночными сорочками. Сев за маленький столик напротив медного, размером с ладонь, зеркала, Ана взглянула на свое отражение и тихо, но очень горько заплакала. Ей было жаль некогда прекрасную косу, да и боль, таившаяся глубоко внутри, наконец почувствовав свободу, вылилась слезами. В темноте ночи, разгоняемой светом почти догоревшей свечи, из зеркала на нее смотрела совершенно незнакомая девица. Пытаясь успокоить себя словами Всемила о том, что волосы отрастут, она вернулась мыслями в Дивельград. Осознание того, что она попусту тратит время и бессовестно пользуется добротой Прасковьи, вынудило ее заплакать пуще прежнего от чувства всепожирающей вины.

— Ана? — едва приоткрыв дверь, Есений заглянул в щелку. — Ты чего это? — Заметив, что княжна быстро вытирает лицо ладонью, не спрашивая разрешения вошел в комнату и присел на корточки у подножия новенького, сделанного специально для Аны стула.

— Ты почему врываешься? А вдруг я тут не одета? — вспылила Анастасия.

— Так это… я же проверил.

— Как бы ты такое проверил, охальник, — на глаз? Какой же ты… — Ей хотелось оскорбить его, но ни одно гадкое слово так и не нашлось, а потому Анастасия лишь обняла его за плечи и, спрятав лицо, снова зарыдала.

Растерянный Есений только поглаживал княжну по спине, нежно проводил рукой по коротким просохшим волосам, перебирая их пальцами.

— Ты это из-за косы, что ли? — шепотом спросил он.

— Да, — выдавила Ана, не желая раскрывать истинных причин своих слез.

— Да брось ты это. Отрастут, глазом моргнуть не успеешь. Я вон только подстригаться успеваю, как они снова вырастают. Замучился уже, — Есений болтал не умолкая, и это неплохо отвлекало Анастасию от грустных мыслей. — А у меня того… день рождения завтра, — смутившись, сообщил он.

— Да? А который завтра день?

— Двадцать пятый с начала месяца первого посева.

Воцарившееся молчание теплым бархатом накрыло друзей, и в головах их мелькали самые разные воспоминания.

— Пора спать, — тихо сообщила Ана, пересев со стульчика на кровать.

— Да… Это самое… Доброй ночи.

— Есений, — окликнула она, а стоило тому повернуться, раскрасневшись, замолчала.

— Да?

— Побудь со мной, пока я не усну.

Смущенный взгляд Есения подернулся поволокой, на губах заиграла искренняя улыбка, и он нерешительно опустился на самый край кровати, уставившись перед собой, в смущении боясь взглянуть на Анастасию. А та накрылась одеялом по самый подбородок и закуталась, как гусеница перед превращением в бабочку. Повернувшись на бок, «куколка» уткнулась лбом в бедро Есения. Услышав тихий вздох, Анастасия заметила красивое маленькое перышко в цвет ее волос, лежавшее на подушке. То было последним, что ей запомнилось, прежде чем княжна упала в объятия сна.

Проснулась Ана глубоко за полночь от надоедливого стука. Не сразу придя в себя, она огляделась в поисках негодяя, пока не догадалась, что тот притаился за окном. Крадучись, стараясь не выдать своего пробуждения, Ана подобралась ближе и выглянула наружу, где, широко улыбаясь, стоял Всемил и очень подозрительно озирался по сторонам, словно ожидал, что вот-вот его сцапает вооруженная стража.

— Тебе заняться нечем? — злобно прошипела Анастасия.

— Выходи. Покажу кое-что.

Дождавшись, пока Ана тихонько оденется и выйдет из дома, Всемил взял ее за руку и повел куда-то на край села, где в небольшом овраге журчал ручей. Через него был перекинут ветхий деревянный мостик, который при первом же шаге начинал кряхтеть и скулить, как старый пес. Здесь еще лежал снег. Сначала Ана не понимала, куда и зачем Всемил ее ведет, но чем дальше они шли, тем отчетливее становился тоненький писк. У Аны сердце ушло в пятки, когда от тьмы отделилось скользящее к ним пятно. К счастью, это оказался всего лишь Есений. Он отодвинул голые ветви кустарника рукой.

— Их кто-то бросил. Утопить, видать, пытался, а они возьми да уплыви. Застряли теперь там. — Он указал на очертания чего-то в кустах. — Мне туда не подобраться. Не пролезу. Всемил тоже. Поможешь?

Ана смерила его недоверчивым взглядом:

— И кто там?

— Котята, маленькие совсем. Кто знает, сколько они уже там сидят и сколько еще протянут!

— Мне что, в воду лезть?

— Нет, что ты! Я тебя за руку подержу, а ты по веткам проберешься и достанешь их, — то ли смущенно, то ли просто дружелюбно улыбнулся Есений.

— Ни за что! Я туда не полезу!

— Ана, пожалуйста! Они в любой миг умереть могут. Я тебя подстрахую, — взмолился друг и в это мгновение так напомнил Амелию, что Анастасия не смогла отказать.

Истошный душераздирающий писк становился все жалобнее.

— Ладно! — отозвалась она. — Только, если я упаду, будьте уверены, я обрушу небо на ваши головы.

От забавной угрозы друзья переглянулись и простодушно рассмеялись. Дернув подбородком, Ана решительно развернулась, но дрожь в коленях выдавала волнение и страх. Подобравшись к зарослям, она внимательно оглядела ветви, выбирая, куда наступить и за что ухватиться так, чтобы не порвать одежду и не намочить ноги. Осторожно схватившись за ветку, выглядевшую надежнее остальных, она поставила ногу на кривой ствол и ловко перепрыгнула на другой. Стараясь не думать, как она выглядит и достаточно ли хорошо и изящно у нее получается пробираться между ветвями, княжна карабкалась все ближе. Казавшийся издали совсем маленьким, теперь старый короб выглядел очень громоздким. Осмотревшись, Ана заключила:

— Я не вытащу его отсюда. Он слишком большой.

— Это не мешок? Возьми котят и выбирайся. Остальное там оставь, — предложил Есений.

— Как?

— Руками! — огрызнулся Всемил, теряя терпение.

Потянувшись к коробу, Ана не без труда откинула крышку. Писк тут же стих. Испугавшись большого хищника в меховой телогрейке, котята прижались друг к другу и спрятались где-то в самом темном и дальнем углу. Попытки достать хотя бы одного ни к чему не привели. Тогда Анастасия наступила на ветвь поближе. Хруст разнесся по всему оврагу, а последующие звуки вынудили Есения и Всемила задержать дыхание в ожидании возмущенных криков. Но княжна, валявшаяся среди кустов вербы поясницей в воде и с безбожно порванным рукавом телогрейки, лишь беспомощно глядела в небо. Отрезвляющий писк, донесшийся из короба, привел ее в чувство. Ана осторожно поднялась и пробралась ближе к котятам. Терять нечего: одежда все равно уже промокла насквозь.

— Все из-за вас! — Она вытащила одного котенка. Тот брыкался и совсем не хотел лезть в карман. — Ну хватит! Я же тебе помочь пытаюсь!

Уродливая черно-белая морда наглыми золотыми глазами воззрилась на спасительницу. Котенок словно почувствовал слабину и тут же царапнул княжну.

— Ай! Злыдень! Вот потому-то вы мне не нравитесь…

Не церемонясь, Ана грубо схватила двоих котят в одну руку, а третьего взяла другой. Она пробралась к берегу, не чувствуя ног, настолько те замерзли. Ана всучила котят друзьям, кое-как выбралась и, не говоря ни слова, двинулась домой.

— Ана! — нагнал ее Есений, державший того самого черно-белого уродца.

— Чего тебе?

— Спасибо, — благоговейно произнес он.

— Всегда пожалуйста. — Ана шла не сбавляя шаг. Внутри закипала злость, которая рисковала вылиться либо слезами, либо криком. — Ты сделаешь мне вкусный чай, — приказала она и краем глаза заметила, как Есений облегченно улыбнулся.

И ее собственные губы едва дрогнули.

Это была долгая ночь. По возвращении Есений закинул дрова в печь, постелил тряпки, поставил тарелку с молоком и пристроил туда же котят. Помня недавний кошмар, они ежились, льнули друг к другу и не притрагивались к еде в присутствии людей.

Есений вскипятил самовар и заварил самый вкусный, как подумалось Анастасии, чай. Несколько дней назад Прасковья принесла в дом пару веточек смородины и поставила их в воду. Скоро на них появились почки, а сейчас уже зеленели намеки на листья. Их и заварили, и они наполнили дом чарующим духом, а чай — целебной силой.

Сидя на простой лавке, закутавшись в одеяло, Анастасия думала о всяком и мыслями была где угодно, но не здесь.

— Может, все же разотрешь ноги жохлячью? Заболеешь ведь! — сетовал Есений, возвращая Ану обратно из мира дум.

Мотнув головой, княжна молча приложилась к своей кружке. Под нудные разговоры друзей о мечах и ином оружии сама не заметила, как за ней явился Хранитель.

Проснулась она уже днем, когда солнце вовсю воевало со снегом, но пока терпело поражение. Сладостно потянувшись, Ана повернулась на другой бок, но тут же уткнулась носом во что-то теплое и мохнатое. С перепугу резко поднявшись, она чихнула и ошарашенно уставилась на котенка.

— Брысь! Пошел вон! — На что котенок красноречиво мявкнул, давая понять, куда княжне стоит деть свои приказы. — Злыдень! — Ругаясь, она поднялась с кровати и, одевшись, вышла в кухню.

— Доброе утречко. — Недовольством от Прасковьи разило за десяток аршин. — Ну давай, рассказывай, почем эта куча-мала тут взялась. Где надыбали? — уперев руки в боки, она сердито уставилась на Анастасию.

— Нашли, — слукавила Ана.

— Ну-ну. Иди есть уже, — нисколько не смягчившись, велела Прасковья.

Княжна послушно устроилась на привычной лавке и только тогда заметила, что, помимо запахов еды, кухню пропитал еще и запах мокрой шерсти. Теперь стало ясно, почему Злыдень пришел к Анастасии: иначе его тоже ждало купание.

— Мы их из реки вытащили. Они бы умерли там, — все же призналась Ана.

Лишь когда к дрожи в плечах добавились всхлипы, Анастасия поняла, что Прасковья плачет.

— Дурак. Как и отец его дураком был…

— Прасковья…

— Сегодня ровно десять лет, как его родители померли, — ответила та на незаданный вопрос.

В проходе показался Злыдень. Он важно подошел к притихшей Ане, довольно потерся о ее ноги и воззрился на Прасковью. Женщина словно очнулась: быстро утерев слезы, она поставила перед Анастасией чай с блинами.

— Доброе утро. — Обычно сияющий Есений сегодня был понур.

— Доброе, — выдавила Ана.

На мгновение они встретились взглядами и задержали их чуть дольше положенного. Оба покраснели и поспешили отвернуться. Злыдень, почувствовав власть, запрыгнул на колени Анастасии и свернулся клубочком.

Стук в дверь вывел всех из оцепенения. Есений вскочил и побежал открывать.

— Здравствуйте! Простите за вторжение, — послышался до боли знакомый бархатистый голос. — Могу я увидеть ваших гостей?

Донеслось шуршание, а за ним и звук шагов. В дверном проеме застыл Ферас. Анастасия несколько мгновений изучала его непонимающим взглядом, но, едва осознав случившееся, бросилась ему на шею.

— Наконец-то я нашел вас, — неровно выдохнул царевич. — Где мама?

Анастасия вздрогнула, но не ответила. Голова гудела, отказываясь вспоминать события, приведшие ее сюда.

— Мы ее одну нашли, — ответила Прасковья.

— Вот как… — протянул Ферас. — Ана, собирайся, нам нужно отбыть дотемна.

Вздрогнув, та молча побежала в свою комнатушку, Есений последовал за ней.

— Госпожа?.. — обратился царевич, вопрошая имя.

— Прасковья я.

— Прасковья, как мне вас благодарить?

— Ничегой-то мне не надо.

— Так нельзя. Не обижайте нас, прошу.

— Да разве бабке много нужно? Есения бы вон обеспечить, да и помирать можно, — вздохнула она, смахнув слезу.

— Что ж, в таком случае я могу устроить его в школу, а после зачислим на службу. Вам же назначим месячное жалованье, чтобы сгладить тяготы после потери кормильца.

— Благородный господин, клянусь, не стоит… Да и Есений тот еще дурак, едва ли поедет. Вы мне скажите, что же случилось с нашей юной княжной? Мы ее нашли в охотничьей яме, конь ее подохший рядом был… Кажись, сама она ему горло и перерезала. Откуда только сила в такой хрупкой девице…

— Это моя вина. Я пытался защитить их, думал, что смогу сам все решить. Как самонадеянно… Ошибся хуже мальчишки. И в выборе средств, и в выявлении врагов.

— Не корите вы себя. Все ошибаются. На то мы и люди, чтобы ошибаться.

Ферас горестно усмехнулся, запустил пятерню в волосы и тяжко выдохнул:

— Спасибо.

— Было бы за что! Вы мне вот лучше скажите: что теперь будет-то?

— Буду расхлебывать то, что натворил. Главное, Ану я больше никуда не отпущу. Сделаю все, чтобы она была в безопасности. Полагаю, вам нужно время попрощаться?

Глаза Прасковьи заблестели от подступивших слез, которые она тут же утерла засаленной кухонной тряпкой, после чего поспешила в комнатку Аны. На сбор скромных пожитков ушло совсем немного времени, куда больше заняло прощание. Прощание, такое знакомое Анастасии, но уже не вызывающее той боли, словно сердце ее наконец научилось отпускать.