Когда случается слишком много событий, но ни одно из них не дает передохнуть, утро наступает беспощадно скоро, а проказница-усталость наотрез отказывается уходить. Проснувшись, Аделаида очень хотела еще хоть недолго понежиться в постели, прежде чем вновь увидеть лица убийц и столкнуться с их предводителем. Однако тихое, но настойчивое бормотание над ухом к этому не располагало.

— Уф, Ойлиха… Как можно столько спать? Может, умерла вообще? Хм, дышит… Бессовестная. Юрту хана заняла, так еще и спит долго…

Первое, что увидела Ада, едва открыв глаза, — прекрасную женщину лет двадцати пяти. Ада знала только, что ее зовут Валия. Она мало отличалась от мужчин: уж очень хорошо походная одежда скрывала прелестное сложение. Теперь же Валия была одета иначе. Обычно женщины кочевников носили что-то вроде сорочки — кажется, кульмяка — с пышными юбками, поверх надевался простой елян — длиннополая накидка с рукавами, голову покрывали меховой шапкой. Сегодня же одежды Валии были расшиты бусами и золотыми монетами. При каждом движении они мелодично позвякивали. Но красота Валии заключалась далеко не в этом: ее большие раскосые глаза имели теплейший карий цвет. На бледной коже краснел румянец, а пухлые, чувственные губы цветом и вовсе походили на благоухающую розу. Людей подобной внешности Аделаиде довелось встретить лишь здесь. Любуясь ею, она совершенно потеряла счет времени.

— Ай, чего глазками своими хитрыми смотришь? — говорила Валия сурово, но голос ее был до того мягкий и мелодичный, что нельзя было сказать, что она ругается. — Әйдә, вставай, инде. Сабантуй әзер…[2] готовить надо. Әйдә, давай, хан килсә…[3] если придет, неприлично!

Аделаида не сразу поняла, что ее смущает.

— Вы говорите на нашем языке? — ахнула она, выглядывая из-под одеяла.

— Конечно, а почему бы мне не говорить?

Аделаида медленно привстала, грустно взглянула на Валию и поплелась собираться. Та показала Аде наряд, который подготовили для нее, но умолчала, что тот был собран из частей нарядов других девушек.

В тот день, когда они с Аной вынуждены были бежать, Аделаида, не снимая сорочку, на скорую руку повязала поневу. А теперь уже устала от своих старых одежд, устала стирать их в растопленном снегу. Так что, хоть этот наряд и был для нее чужд, казался страшно неудобным и носить его не хотелось из ненависти к каждому из этих людей, царевна все же натянула предложенные одежды и покинула юрту.

Снаружи было тихо. Ожидания увидеть большой праздник явно не оправдались. Все занимались своими делами. Аделаиде впервые довелось наблюдать быт кукфатиха в полном значении этого слова.

— Тебе очень к лицу елян, — отметил Кайту, подкравшись со спины. По сравнению с Валией он говорил на чистейшем перстийском.

— Польщена, — коротко ответила Ада, даже не оборачиваясь к хану.

— Неужто царевна гневается? — усмехнулся он. — Ты помнишь войну лишь со своей стороны. Я ее знаю иначе.

— Вот как? И какая же она была на самом деле? — не выдержав, вспылила Ада. — Хотя нет. Не рассказывай.

— Думаешь, единственная пострадала? Да, мы виноваты… — прошипел он сквозь стиснутые зубы, но вдруг запнулся. — Не испытывай мое терпение. Перед тобой сын Великого хана, я не позволю так со мной разговаривать!

В порыве ярости Досточтимый дернул рукой, но его лицо исказила тень боли. Он схватился за плечо и спешно ушел в свою юрту. В тот миг Аделаида почувствовала себя особенно гадко, притом не считая себя виноватой в чем-либо. Она не понимала причин странного поведения Кайту, но очень хотела узнать.

Ада не спешила возвращаться в юрту, чтобы не столкнуться с раздраженным ханом. А потому, когда к ней наконец подошла Валия и сообщила, что она может идти в баню, Ада, не мешкая ни мгновения, направилась прямиком туда. Сменных вещей у нее не было, так что в юрту заходить смысла не было никакого.

Натопленная баня встретила полумраком и тишиной. За плотной перегородкой мерцал слабый свет огня. На скамье лежали странные вещицы, смотреть на которые не хотелось. В одной пиале было сало, в другой — зола, а в третьей — какое-то масло. Поморщившись, Аделаида вспомнила свое первое омовение в бане кочевников и вздрогнула, когда из другой части послышался судорожный вздох.

Не желая стать невольным свидетелем того, чего видеть не следовало, Аделаида прошла к проходу и прислушалась.

— Подслушивать дурно, царевна Сигурдич, — прозвучал знакомый, но слишком болезненный голос.

— Я не хотела… Валия сказала… Я лучше пойду…

— Погоди, — Кайту остановил ее. — Мне, — сдавленно вдохнул, — нужна помощь.

Аделаида молчала. Все ей казалось странным и слишком ненастоящим, даже подумалось: быть может, это сон? Ведь она желала приоткрыть завесу тайны хана из рода Изгелек, выведать его истинные намерения, а потому Хранитель решил отправить ее в тот мир, где это возможно.

— Прошу, — прозвучало гораздо тише, но заставило Аделаиду покрыться колючими мурашками.

Она отодвинула ткань, служившую перегородкой, и попала туда, где проводилось омовение. На низкой деревянной скамье боком к двери сидел Досточтимый. Несмотря на жару, на нем оставались штаны, а вот торс был оголен. Правое плечо прикрывала почти размотанная повязка.

— Я не могу ее снять, — ответил он на немой вопрос. — Она присохла, и ее… сложно отдирать самому.

Превозмогая жар стыда, от которого пересыхало в горле, Аделаида зачерпнула воды и смочила ткань, стараясь не глядеть на хана. Лишний раз не касаясь обнаженного тела, она одними пальцами попыталась снять повязку. Ничего не вышло. Глубоко вдохнув, она натянула кожу хана и почувствовала, как под рукой напряглись сильные мышцы. Сжав губы и подавляя желание отпрянуть, Ада старательно отделяла ткань от плоти, все больше и больше обнажая пугающую рану. Наконец она увидела, что та была покрыта слоем какого-то травяного месива или…

— Это яд? — сказала она скорее себе, чем хану. Робость вмиг улетучилась, оставив вместо себя любопытство и тревогу. Рана отличалась от тех, что ей доводилось видеть ранее, синеватой зеленцой подгнивающей плоти и сильным смрадом. — Причем сильный. Ты умрешь, если это быстро не вылечить. — Она нахмурилась.

— Потому нам нужно скорее вернуться в большое стойбище.

Ее щеки пылали румянцем, не имевшим ничего общего с жаром бани. Аделаида не могла оторвать глаз от обнаженной мужской спины. Встрепенувшись, царевна отогнала наваждение.

— Я промою рану и сменю повязки. Есть чистые?

— Да. Вон там. — Повернувшись к ней лицом, Кайту кивнул на угол рядом с перегородкой.

Аделаида намеревалась взять их, когда ее запястье перехватили. Взгляд Досточтимого был даже слишком теплым.

— Не говори никому. — Глаза его болезненно блеснули, и Ада поняла, что у хана жар. — И спасибо. — Он судорожно сглотнул. Ада не могла оторвать глаз от дернувшегося кадыка.

— Не скажу, — пообещала она. — Странно, что не добили, — пробормотала, вновь возвращаясь к ране.

— Они и не собирались.

— Тогда к чему это?

— Устрашить.

— Кого?

Кайту не ответил. А Аделаида так и не поняла, что могущественнее Досточтимого хана только хан Великий.

— Кайту! — улыбкой и распростертыми объятиями приветствовал седовласый старик, едва кони миновали первые юрты.

Но его лицо тут же переменилось при виде болезненно-бледного Досточтимого. Не сказав больше ни слова и не встав с места, он выжидающе наблюдал за вереницей путников, передвигавшихся слишком медленно. Алаул знал, что сын должен был вернуться намного раньше, но занемог, и, хоть старался держаться, всем послам Великого каганата приходилось останавливаться чаще положенного. Помимо прочего, Алаулу было известно, что число прибывших отличалось от числа отбывших на одну величавую голову. Чего он не знал и не мог предвидеть, так это того, что ашин находился подле Досточтимого хана. Возможно, не было бы в том ничего удивительного, если бы Кайту позволял хоть единой душе садиться на своего верного Караканатлы.

Заложив руки за спину и не обращая внимания на липнущие к лицу волосы, которые тормошил назойливый ветер, Алаул широким шагом прошествовал в свою юрту и скрылся внутри, так и не удостоив послов приветственной речью. Все слова будут сказаны позже — на сабантуе в честь возвращения.

Кайту провел Аделаиду к своей постоянной юрте. В отличие от походной, она выглядела надежнее и внушительнее: крупнее раз в десять, а прелесть обшивки, украшенной особыми узорами из драгоценных нитей, была и вовсе неописуема. Не удержавшись, Ада провела рукой по войлочной ткани, покрывавшей юрту, — и шершавая, грубая поверхность, едва оцарапав нежную кожу, тут же отдалась ощутимым теплом под окоченевшей ладонью.

— Что дальше? — спросила она, входя вслед за ханом и глядя себе под ноги. — Кайту?

Ответная тишина насторожила. Беглым взглядом Аделаида окинула убранство: настеленные в несколько слоев паласы, казалось, лежат на чем-то мягком, напоминающем сено, но определить точнее она не могла. Царевна не сомневалась, что под ними еще несколько слоев различных покровов, спасавших от холода промерзшей земли.

По краям было расставлено несколько внушительных сундуков, а в середине пылал жаркий костер, прогревающий жилище Досточтимого. Вокруг него лежало пять широких подушек, обтачанных золотой бахромой. По правую руку от входа расположился дастархан, отмеченный плотным ковром, с такими же подушками вокруг. Плотные перегородки, висевшие на балках под самым сводом, разделяли юрту на несколько помещений разных размеров.

Ощущение тепла и уюта накрыло Аделаиду приятной волной, вынудив ее вздрогнуть и поежиться от желания поскорее отогреться. Она снова окликнула Кайту и опасливо двинулась на его поиски, ступая как можно тише, боясь нарушить покой спящей юрты.

Немногословный хан имел обыкновение отвечать на вопросы хотя бы нечленораздельными звуками, подразумевающими, что внятного ответа ожидать не следует, а потому происходящее казалось совсем странным.

Идя по мокрым следам на паласах, не менее роскошных, чем обшивка, Ада оказалась у войлочной перегородки, за которой слышалось прерывистое, свистящее дыхание. Слегка отодвинув ткань, Аделаида заглянула внутрь. Не добравшись до спального места, Досточтимый хан рухнул наземь и, кое-как дотянувшись до очередной подушки и обхватив плечи руками, боролся с горячкой. Испарина на лбу, поблескивавшая на свету, который проникал из выреза в своде юрты, лишь подтверждала, что Кайту свалил сильнейший недуг.

Поддавшись волнению, Аделаида опустилась на колени и приложила руку ко лбу хана. Та тут же покрылась холодным потом.

Следовало бы позвать на помощь, но неизвестно, сколько ей придется искать хоть отчасти знакомые лица, неизвестно, сколько она будет объяснять, чего желает. Да и самому Кайту обещала никому не говорить… Впрочем, горячка хоть и страшна, но Аде уже доводилось иметь с ней дело, а потому она решила, что сначала поможет хану сама, а уж после пойдет искать Валию. Та ведь целительствовала, как помнилось Аделаиде. Поискав по юрте, она нашла шкуры животных, несколько тряпок, посуду и прочую утварь. Царевна по опыту знала, что озноб — коварный лжец, и если, доверившись ему, тепло укутать страдающего горячкой, то это чревато последствиями. В других сундуках она отыскала ткани, которые не имели ничего общего с постельными принадлежностями, но сейчас могли заменить покрывало.

Вернувшись к Кайту, она опустилась на колени и мягко вытерла его лоб и лицо от пота. Произошедшее далее не на шутку напугало царевну: ее сердце пустилось в быстрый пляс, а по голове словно ударили кувалдой — боль пронзила макушку, в глазах потемнело. Не раскрывая глаз, хан резко перехватил руку Аделаиды и сжал едва не до хруста. Перед взором царевны пронеслись искры, она сдавленно вскрикнула — и Кайту ослабил хватку.

— Подгадала случай… — пробормотал он в бреду.

— Что? — переспросила Ада, пытаясь высвободиться из железного захвата.

— Все же решила убить меня.

— Я помочь тебе пытаюсь, жук ты непробиваемый.

— Помочь? Я должен быть благодарен, царевна Сигурдич? — Все так же не открывая глаз, Кайту расплылся в ехидной усмешке и притянул руку Аделаиды к губам, оставив на ней влажный поцелуй.

— Как угодно. — Ада выглядела так, будто понюхала коровий навоз, но губы все равно дрогнули в намеке на улыбку. — Тебе нужно раздеться.

— По твоим глазам мне давно известно, что ты хочешь видеть меня обнаженным, царевна. Могла бы не доводить меня до полусмерти, а просто попросить.

Кайту с трудом сел, кое-как преодолев слабость, и путающимися пальцами попытался развязать пояс. Устав наблюдать за тщетными потугами, Аделаида со вздохом взяла дело в свои руки. Не слишком изящно, изрядно помучившись, царевна все же справилась с поясом, а после принялась стягивать елян.

— Почему помогаешь мне? Разве ты не была бы счастлива, если бы я умер? — Едва приоткрыв глаза, хан с усталым любопытством наблюдал за каждым движением Аделаиды.

— А почему же тогда сам подпустил меня к своим ранам?

— Тебе сил и знаний не хватит, чтобы убить меня, царевна Сигурдич, — самодовольно усмехнулся он.

— Считаешь меня глупой?

— Чтобы изготовить такой яд, человеку потребовалось очень долго изучать меня. Обычное оружие, может, и доставит неудобства, но точно не убьет.

— Какое бахвальство! — Аделаида отстранилась, наблюдая за действиями Кайту со стороны.

— Бах-ва?..

— Хвастовство.

— Это не бах-бах-ва…

— Бахвальство.

— Не оно. Я Изгелек, мы необычные люди, царевна Сигурдич, — вяло стягивая кульмяк через голову, пояснил Кайту.

— Хватит постоянно называть меня царевной. И лучше бы тебе помолчать и отдохнуть.

— Как скажешь, моя царевна, — нахально улыбнулся Кайту.

— Горячка окончательно ударила тебе в голову. Спи лучше.

Кайту издал самый искренний смешок. Довольно осклабившись, он забрался на сундук, Ада накрыла его тонкой тканью.

— Дай мне шкуру. Холодно.

— Нет.

— Решила меня заморозить?

— Перестань думать, что все желают тебе смерти.

— Но это правда, — особенно грустно признался хан, натянув покрывало по горло. Сердце Ады кольнуло. — Укрой, пожалуйста.

— Нет. Иначе горячка не спадет. У вас есть жохлячь?

— У нас лучше. У нас буза.

— Буза?

— На козьем молоке.

— Не пойдет. Придется тебе помучиться в холоде. Спи.

Долго Кайту уговаривать не пришлось: силы уже покидали его, а потому, приоткрыв рот, желая что-то добавить, Досточтимый скоро погрузился в беспокойный сон, подрагивая от холода и так и не успев отпустить очередную колкость. Сжалившись, Ада накрыла шкурой только его ноги и, ненадолго склонившись над спящим ханом, без стеснения наблюдала, как вздымается и опускается широкая, прикрытая тонкой тканью грудь, как подрагивают ресницы. В голове пронеслись перечившие здравому рассудку мысли, а по плечам ударил жар, что быстро перетек к груди и щекам, притом что ноги и руки дрожали от холода. Аделаида не находила хана красивым, но в его изъянах было что-то настоящее, тем и пленяющее.

Опомнившись, она встрепенулась и спешно покинула эту часть юрты.