В палатах Отца пахло свежей выпечкой, деревом и печью. А ощущения… Словно лежишь на пуховой перине на льняном белье под теплым одеялом.

Еле приподняв веки, Анастасия осмотрелась. Убогий дощатый сарай, в котором, слава Просперире, хотя бы не было щелей в стенах. Комнату озаряло закатное солнце, а грела печка, что выглядывала из-за стены задней стороной. Другая ее часть, с очагом, очевидно, находилась в соседней комнате. Сосредоточиться на чем-то одном казалось невозможным, все плыло и размывалось, будто неумелый художник опрокинул воду на картину. Наконец Анастасии удалось понять, что она лежит на узенькой кровати: справа стена, у изголовья окно, у изножья печь. У противоположной стены стоял маленький столик со стулом, левее находилась дверь. Словно кто-то намеренно ужал эту комнатушку вместе с убранством.

В проходе замаячила тень. Прежде Анастасия обязательно бы испугалась, напряглась и вжалась в кровать, но теперь лишь пустым взглядом смотрела на незнакомца. Показалось, что он улыбнулся.

— Очнулась! — радостно воскликнул он.

«Ну и шуму же от него», — подумалось Анастасии.

— Тетушка! — Он обернулся. — Очнулась! — Незнакомец почти подбежал к кровати, одним ловким движением схватил стул, оседлал его, положил крепкие, жилистые руки на спинку и с сияющей улыбкой оглядел гостью. — Ну ты даешь! В такую погоду в лес пойти, совсем дуреха! — ругался он, но беззлобно. — Еще и с конем угодила в охотничью яму. Твое счастье, что колы там трухлявые были… Видать, конь твой на себя удар принял. Ты-то вон совсем целехонькая. Повезло.

Говорил он много и, казалось, совсем не намеревался умолкать, напоминая комара в теплую ночь, который не давал спокойно уснуть. Перед глазами вновь замелькали воспоминания: блеск клинка, кровь, крик. По наитию ее рука метнулась к щекам, будто пыталась оттереть пятна со своего лица.

— Не три ты так, — незнакомец внезапно посерьезнел. — Чистая ты. Отмыли тебя.

Ана вскинула ошарашенные глаза, вызвав у парня заливистый смех.

— Не бойся так, я тебя не трогал. Донес только, остальное тетушка сделала. Я Есений, кстати, а тебя как звать будут? — Он примостил подбородок на сложенные руки и выжидающе взглянул на нее.

Его золотистые волосы доходили примерно до подбородка и вились на концах. Глаза были до того большие, что казалось, будто он ими может заглянуть в самую душу, а цветом обладали особенно дивным, как чистое заледеневшее озеро. На щеках уже прорезалась юношеская щетина, а губы были тонкие, изящно очерченные.

— Ну слава Отцу! — В комнату ворвалась худощавая женщина возрастом ближе к почтенному, с великолепным узорчатым платком на голове, из-под которого были видны черные с сединой волосы. Похожий платок носила Ярослава, когда хлопотала в кухне. — Тебя как звать-то, милая? Чегой молчишь? Ой-е, девка-то немая, что ль? — Она поставила поднос с глубокой тарелкой, из которой очень приятно пахло овощами. — Я-то думала, хоть выходим, невеста тебе будет! — Она отвесила племяннику подзатыльник.

С улыбкой он почесал место ушиба и тут же вскочил со стула, развернув его к кровати.

— Меня Прасковьей звать, — сообщила женщина, присаживаясь на освобожденное место.

Есений передал ей тарелку и хотел было помочь Ане подняться, но та, отстранившись от протянутых рук, села самостоятельно. Прасковья добродушно посмотрела на гостью, протягивая ей съестное. Осторожно приняв тарелку, Анастасия заглянула внутрь: в ней было чудесное рагу с картошкой, морковкой и кусочками мяса…

Кинжал.

Кровь.

Крик.

Ее заколотила мелкая дрожь, Ана выронила посудину из рук, та со стуком приземлилась на пол, едва не разбившись. Страшные воспоминания вернулись с новой силой: темный лес, дикари, побег, конь… Убитый конь. Конь, убитый ею. Анастасия вскрикнула и прижала руки к лицу и сильно надавила на глаза, стараясь стереть тот образ: окровавленное месиво, последнее болезненное ржание скакуна и темнота.

— Ну-ну, что ж ты делаешь-то? — раздосадованно воскликнула Прасковья. — Еды и так нема, а еще ронять удумала… — Однако ее негодование тут же сменилось жалостью, когда она увидела, что Ана едва ли не захлебывается слезами: — Ну-ну, деточка, ну не плачь, подумаешь, опрокинула, не разбилось же. — Прасковья погладила ее по руке.

Есений наклонился к уху тети и что-то прошептал, отчего глаза ее округлились, а рука взметнулась к лицу, прикрывая разинутый рот. Есений выскочил из комнатушки и вернулся с кружкой воды.

— Не переживай, милая. Пока с нами побудь. Мы с Сеней тебя быстро на ноги поставим, — она сочувственно улыбнулась. — Поспи пока, милая. Я еще рагу наварю. Поспи. — И она спешно покинула комнату, бросив на племянника многозначительный взгляд.

— Ты не подумай, она хорошая, — оправдывался Есений. Почесав затылок, он вздохнул. — Да-а, час от часу не легче. Откуда ж ты такая взялась-то? — Он скользнул глазами по ее лицу и вдруг смущенно улыбнулся, заливаясь краской. — Ну, отдыхай, тревожить не буду. — И тоже умчался прочь.

Пресные дни текли медленно. Словно лишенная языка, Анастасия не могла найти в себе силы ответить на расспросы, а понятливые Есений с Прасковьей старались не донимать больную. Исправно проверяли ее самочувствие несколько раз в день, приносили еду и питье. Но Ана не могла вынудить себя съесть больше пары ложек, а потому осунулась и похудела больше прежнего.

Лежа в постели, она прислушивалась к голосам снаружи. Домочадцы говорили о разном: о предстоящем посеве, о каких-то поступающих прошениях, о тревожных вестях из Дивельграда. Временами к голосам Есения и Прасковьи добавлялся еще один — как ей стало известно, это был друг Есения по имени Всемил. Он приходил каждый день и упрашивал познакомить его с загадочной безымянной гостьей, но Есений не подпускал его ближе, чем считал позволительным. Когда пререкания прекращались, хлопала входная дверь, а задорный смех звучал уже за окном. Друзья проводили много времени вместе, несмотря на то что Всемил вечно куда-то отлучался. Каждый вечер он уходил к себе домой, поняла Ана.

Слушая их, она иногда невольно улыбалась: слишком они напоминали ее саму и Амелию. Бывало, под знакомый стук Анастасия думала о том, какие прекрасные или ужасные вещи создает некто в кузне, расположенной недалеко от дома. Но все это омрачалось воспоминаниями о последней ночи в лесу. Ей была неизвестна судьба матери, и всякий раз, когда перед глазами вставал ее образ, воображение само рисовало продолжение истории, где в конце Аделаиду непременно зверски убивали. В рассказах перстийцев о жестокости кочевников было столько ужасных подробностей, что не оставалось сомнений ни в их правдивости, ни в печальной участи несостоявшейся царицы.

Анастасия представляла полные боли и разочарования глаза Фераса, как он винит ее в гибели супруги, еще не взошедшей на престол, но уже законной властительницы Персти.

Эти думы все больше и больше снедали Ану, разрушали изнутри, а силы все стремительнее покидали тело. Разгневанный Хранитель Соннаго истязал юную княжну тем, что сначала до позднего часа не забирал ее в свое царство, а после выкидывал оттуда, как вышвыривает хозяйка грязную псину из чистого дома.

Однако в эту ночь все было иначе. Уставив отсутствующий взгляд в пустой потолок, Анастасия прислушивалась к тишине и старалась унять дрожь, как вдруг зазвучал размеренный, будто бы даже веселый стук железа. Больно впившись в бедра нестрижеными ногтями, Ана почувствовала, как приходит в себя. Тюк. Приложив немало сил, она села на кровати. Тюк. Голова тут же закружилась, а дыхание перехватило. Не будь так темно, Ана могла бы отчетливо ощутить, что мир перед глазами помутился.

Тюк.

Покачнувшись на ослабевших ногах, Анастасия подошла к окошку, опираясь на стол, затем на стул и раму. Звук шел из небольшого строения неподалеку: там, под навесом, что-то происходило. Ану охватило необузданное желание узнать, что именно там творится. Кожа покрылась мурашками. Поежившись, она огляделась вокруг в поисках чего-нибудь, что можно было накинуть на плечи, ведь от долгого пребывания под одеялом тело совсем разучилось греть себя само.

Но в комнате ничего подходящего не оказалось. Под неумолкаемый звон Ана кое-как дошла до сундука в углу у двери. Там она с облегчением увидела свою потертую телогрейку, которую бережно вычистили и избавили от жутких пятен. Княжна надела ее, судорожно вздохнула и направилась к выходу.

Дом был до того маленьким, что найти этот выход не составило труда. В сенях ютилась пара старых кожаных обуток и валенок. Мысленно извинившись, она натянула их на ноги и вышла на улицу. Обувь была слишком велика и то и дело слетала с ног, замедляя и без того волочащийся шаг. Ночной мороз вынудил поежиться, сильнее закутаться в телогрейку и прибавить ходу.

Лишь подобравшись вплотную к источнику звука, Ана ощутила всю нелепость своего положения. В голову не шло ни единое разумное объяснение собственным действиям, но вместе с тем любопытство, прежде присущее только Амелии, подначивало княжну узнать, почему же в такой час молот не спит.

Она миновала ворота и заглянула за угол, откуда веяло неукротимым жаром. Под навесом за домом обнаружился Есений: он стоял над внушительным бревном, одной рукой придерживая затейливыми щипцами раскаленный кусок железа, который, казалось, был заплетен в косу, другой рукой бил молотом, творя ту же ритмичную звонкую песнь. Лицо его блестело от пота, а крупные капли скатывались со лба к подбородку, падали на будущее орудие и с резким шипением исчезали.

Завороженная Анастасия так долго наблюдала за этим, что потеряла счет времени, которое казалось самым счастливым за последние дни. Она позабыла все мрачные думы.

Овладев собой, Ана отступила к воротам и привалилась к ним. Лицо раскраснелось, капли пота стекали по вискам, а ноги казались ватными. Сейчас она постоит так немного, передохнет и сможет вернуться обратно… Но одна из створок внезапно распахнулась, повалив ее в снег.

На пороге, озаряемый теплым свечением, игравшим в его золотистых кудрях, показался Есений. Выглядел он более растерянным и ошарашенным, нежели Анастасия, которая лишь тупо пялилась в никуда, избегая его взгляда. Помедлив мгновение, Есений спохватился:

— Ты что здесь делаешь, дурная?

— Что ты делаешь? — с трудом соображая, Ана задала вопрос, мучивший ее все это время, и очень удивилась собственному сиплому голосу.

— Это я тебя спрашиваю! Ты чего шляешься тут в ночи? Погоди… — глаза Есения округлились. — Ты говорящая, что ль?

Ана слабо кивнула, пытаясь разглядеть искрящийся в его волосах снег, и тут же ощутила, как мир перед глазами плывет, а лицо Есения погружается во мрак.

— Так, это… Ох ты ж… — Он подхватил ее и помог встать, прежде чем Ана окончательно распласталась на снегу.

Есений завел ее в кузницу и усадил на грязный стул за такой же покрытый железной стружкой и копотью стол. Набрал снега и холодной влажной рукой провел по лицу Анастасии, пытаясь привести ее в чувство. Немного придя в себя, княжна закашлялась — совсем отвыкла говорить. Она медленно осмотрела помещение, затем взгляд задержался на обеспокоенном лице Есения. Анастасии показалось, что перед ней сам дух кузнечного дела, коему покровительствует Просперира, и непонятно, откуда исходит больше жара: от разогретой печи или от Есения.

— Научи меня, — просипела Ана.

— Чему? Мечи ковать? — Княжна слабо кивнула, вконец озадачив Есения. — Ну и на кой тебе это сдалось?

— Хочу быть сильной…

— На то другие способы есть. Пойдем, в дом тебя провожу. Все равно, пока не отоспишься и не поешь хорошо, ничему учить не буду. — Есений помог Анастасии подняться и, придерживая ее, направился к дому. — Как тебя звать-то?

— А-ана.

— Ладно, Ана, я Есений.

— Знаю.

— Вот как… Хорошо. Ты, это, поспи. Я скоро закончу и не буду тебе мешать.

Они вернулись в дом и, оставляя за собой дорожку белых исчезающих следов, вошли в комнатушку. Есений помог Анастасии устроиться на кровати, стянул с нее валенки и телогрейку.

— Хочешь чего?

— Воды.

Ана уже больше походила на жителя этого света. Голос ее звучал тверже, а покусанные морозом и жаром щеки заметно порозовели.

— Вот. — Есений протянул кружку. — Что с тобой случилось?

— Не знаю, — без зазрения совести солгала княжна и с трудом добавила: — Мне нужно вернуться в Дивельград.

— В столицу, что ли? Теперь уже только по весне, в такое время ходить опасно. Ну… ты, видимо… и сама уже поняла, — замешкался Есений, почесав затылок.

— Это слишком долго. Сколько я спала?

— Несколько дней.

Ана разочарованно откинулась на подушку.

— Могу я взять вашего коня? Я отправлю посланника, он вернет его в целости.

— Нет у нас никакого коня, — насупился Есений.

— У кого-нибудь другого? — она с надеждой посмотрела на него.

— Только у богачей. Но они точно не дадут.

— И что проку быть княжной, раз никто не желает доставить меня домой, — раздраженно пробурчала Анастасия.

— Правда, значит? Княжна… Тетя говорила, а я не верил. А может, ты просто прикидываешься? А сама воришка?

— Большей дурости в жизни не слышала, — огрызнулась Ана, чувствуя себя гораздо лучше. — Что с твоей водой? — спросила она, тщетно стараясь разглядеть содержимое.

— А что с ней? Вода как вода.

— Она грязная.

— Слушай, княжна, давай так: я людей поспрашиваю, а ты пока спи и набирайся сил. Но учти, я говорил, никто свою кобылу в такую погоду не отдаст. — Есений поднялся с кровати и выглянул в окно. — Железо уже остыло. Придется заново начинать.

— Спасибо, — шепнула Ана и опустила голову на подушку, натянув одеяло до самого подбородка. Есений коротко кивнул и уже выходил, когда она добавила: — Есений! Ты мечи только куешь?

— А чего еще с ними делать?

— Сражаться ты не умеешь?

— Чего это не уметь-то? Умею. Хоть в воины бери. Да не берут…

— Научи меня, — и требовательно, и с мольбой обратилась княжна.

— Я подумаю, что можно сделать. Условие то же. Добрых снов. — Сверкнув глазами, он широко улыбнулся и покинул комнату.