Проторенная дорога петляла и бугрилась ухабами, сани то и дело натыкались на едва видневшиеся под снегом пеньки, всякий раз на них неприятно подскакивая. На счастье Аделаиды, ей даже править не пришлось: изрядно поплутав по лесу, ко второму утру беглянкам удалось добраться до маленького домишки, больше напоминавшего хлев.

В лучах рассветного солнца играли пылинки. Ада упорно пыталась разжечь печь промерзшими влажными дровами. Искра за искрой, щепка за щепкой — все было тщетно.

— Мам, возьми. — Анастасия протянула баночку с маслом.

— Какая ты у меня умница! — восхитилась Аделаида, уже начинавшая отчаиваться.

Тепло распространялось по дому медленно, но верно, отогревая его и наполняя жизнью. За уборкой пролетел весь день: нужно было отовсюду смахнуть пыль, отмыть полы, вычистить утварь. Покуда одна билась над паутиной под потолком, вторая едва успевала приносить и растапливать снег. К сумеркам, довольные проделанной работой и самими собой, они разложили на столе успевшие размякнуть булки и подогрели воду для травяного сбора. Этот вечер показался самым волшебным из всех, что им довелось пережить вместе. Тишина и единение. Усталость навалилась тяжким грузом, будто сам Хранитель Соннаго негодовал от того, что кто-то противится его чарам.

Дом оказался совсем ветхим и никак не мог сохранить тепло, хоть и очень старался. Устроились на печи вместе; Аделаида прижала к себе дочь, лежавшую к ней спиной, так они и уснули. Впервые за долгое время им удалось проспать сколько вздумается и проснуться, когда ленивое зимнее солнце уже клонилось к закату. Вот только Аделаиде пришлось раза три-четыре за это время встать, чтобы подкинуть дров. Морозило так, что она и сама бы уже не вспомнила, сколько поленьев огню скормила. Делать совершенно ничего не хотелось. Тепло одевшись, они вышли прогуляться и поискать хворост, а еще мох или старую траву: щели все же надо было заткнуть получше.

Так шли день за днем, ночь за ночью. В этом обветшалом доме не было ничего, но только здесь казалось, что им принадлежит целый мир. Кое-как они приноровились к труду, но руки все еще болели от грубой работы.

— Когда мы вернемся домой? — непринужденно спросила Ана за ужином в один из вечеров.

— Ты уже хочешь? — так же обыденно ответила вопросом на вопрос Ада.

— Не знаю. Мне хорошо здесь.

— Мне тоже, милая, — тепло улыбнулась матушка. — Почитаем сегодня?

Анастасия лишь согласно кивнула и все смаковала как никогда вкусный, хоть и недопеченный хлеб, запивая некрепким чаем. После трапезы они зажгли свечи и устроились на широкой лавке, на которой громоздилась кипа старых одеял, создавая подобие удобной лежанки. Ее придвинули ближе к печи, чтобы было теплее.

…Возжелал он тогда поймать жар-птицу и посадить ее подле себя, чтобы та никогда неба синего не видела, а лишь его собственной красотой любовалась…

— Почему он так поступил? — тонкий голосок Аны пробивался сквозь пелену сна.

— Ему грустно и одиноко. Он думает, что если им будет любоваться самое прекрасное существо и петь его красоте песни, то все вокруг в это тоже поверят, — пояснила Ада.

…Но не желала жар-птица жить в неволе, а потому расправила она свои крылья и подожгла дворец юного царевича.

— В чем смысл этой сказки?

— А как ты считаешь?

— Что все зло вернется, — задумчиво пробормотала Ана.

— Верно, — улыбнулась Ада. Она запечатлела на виске дочери нежный поцелуй.

— Почему ты так не любишь Фераса? — после недолгого молчания отважилась спросить Анастасия.

В этот миг Аделаида осознала, как мало они с дочерью знают друг о друге и как мало говорят о чувствах. Она видела, что Ана прониклась теплыми чувствами к своему отчиму.

— Милая… я не не люблю его. Просто… Видишь ли, иногда люди совершают поступки, о которых жалеют. Ферас отчасти виновен в том, что не стало твоих бабушки и дедушки.

— Что он сделал?

— Я расскажу тебе, но в другой раз.

— Значит, Ферас плохой? — Анастасии стало дурно от того, что она могла довериться негодяю.

— Нет, милая. Ферас очень хороший.

— Я совсем не понимаю…

— Мы знакомы много лет, и мои чувства к нему очень сложные. Но ты — другое дело. Я не могу тебе указывать, кого любить, а кого нет. Я знаю случай, когда такое закончилось плохо, и не желаю повторения.

— Все равно не понимаю.

Анастасия помолчала. Голова шла кругом. Разве может человек вызывать такие сложные чувства? Перед глазами вспыхнул образ Дамира. Яростно отогнав его, Ана теснее прижалась к матери.

С отъезда Амелии прошло уже немало дней, и лишь сейчас они сумели поговорить об этом. Пусть рана была еще свежа, здесь, под защитой высоких сосен, на душе наконец наступил покой. Пришло смирение.

Хранитель темной дремотой окутывал домик и его обитателей. С каждой ночью становилось только холоднее.

В эту ночь Аделаиде снились давно канувшие в небытие счастливые дни и любимые люди. Привиделись детство, невинные игры, родители, даже дядюшка Василий во сне был еще добродушным и ласковым… Но сон оставался сном. Каким бы счастливым он ни был и как бы тяжело ни было возвращаться в настоящий мир, того требовала жизнь. Ведь здесь ждали настоящие люди, живые. Они нуждались в заботе и любви больше, чем умершие. Живые должны позаботиться о живых.

По щеке Аделаиды скатилась скупая обжигающая слеза. Сердце горело от тоски. Как жаль, что ее девочка, Ана, никогда не увидит тех дней…

В лесу Ферас чувствовал себя лучше, чем всякий зверь, проживший среди душистой зелени много лет, и даже чем всякий дух, стороживший покой высоких сосен не один век. Его вела сама земля; каждый сучок, каждый шелест подсказывал верный путь. И когда вдалеке показался заветный домишко, в груди, там, где человеку положено иметь сердце, что-то замерло, подпрыгнуло, а после разогналось. Такое приятное, такое человеческое чувство овладело им целиком, что губы дрогнули, а после и вовсе расплылись в улыбке. Сбилось дыхание, Фераса охватили нетерпение и трепет, от которого вновь совсем по-человечески закололо кончики пальцев. Он приближался к дому стремительно, однако не без задней мысли. Ферас страшился нарушить чужой покой или столкнуться с тем, чего видеть не желал: холодом в глазах, полнейшей нелюбовью и безразличием.

Дверь под его руками не скрипнула, поддалась беззвучно, пропуская в избушку холод и ночного гостя. Ферас скользнул дальше, не пренебрегая одним из своих бесчисленных умений: способностью передвигаться подобно тени — бесшумно, словно и не было его здесь. Он оставил тяжелую сумку на столе.

На тесной лежанке на печи громоздилась куча тряпья, из которой выглядывала густая копна белых переливчатых волос. Ровное дыхание их обладательниц вздымало и опускало покрывало. Ферас сделал шаг, и тогда, будто почуяв присутствие чужого в доме, одна из спящих повернулась.

Он ожидал увидеть это сонное лицо. Мечтал, хотел, боялся. Оно было печальным и усталым, покрасневшим и чуть опухшим, но оттого не менее притягательным. Ферас ощутил, как кольнуло и что-то сжалось меж ребер. Он сделал еще один решительный шаг вперед, но произнес лишь:

— Не нужно грустить, прошу.

Как бы в прошлом царевна ни показывала свое пренебрежение, ее всегда выдавали глаза, взиравшие на Фераса с неподдельным любопытством, ощупывающие каждую черту его выразительного лица. Он вновь терял голову от одного этого взгляда. Ада смотрела на него как на прекрасную роспись, слушала его как лучшую музыку. Он ждал, когда она вкусит его как лучшую медовуху. Ждал, когда сумеет опьянить ее одним лишь своим присутствием.

— Ты что здесь делаешь? — недовольно пробубнила Ада, вызвав у Фераса добрую усмешку.

Он не подозревал, в каком пребывал исступлении, в каком был напряжении до сего мига, когда бездумно брошенные слова развязали тугой узел в животе.

— Заглянул вас проведать, — прошептал он, не желая спугнуть мимолетное выражение радости от встречи на лице супруги. — Вижу, вы хорошо устроились.

Аделаида прочистила горло.

— Неплохо. — Взглянув на Ану, она снова посмотрела на Фераса. — Что там в Дивельграде?

Ну вот и улетучилось чудо, согнанное сиюминутными тревогами.

— Иван пропал. Я не знаю, где он и что замышляет.

— Ты уверен, что нам есть чего опасаться? Он сказал…

— Он мог сказать что угодно, — резко прервал ее Ферас. — Тебе ли не знать, что людям свойственно лгать?

— Тебе пора, — отрезала Аделаида после короткого молчания.

Стараясь не показывать, как ранило то, что царевна вновь гнала его, он печально улыбнулся и кивнул.

— Я только хочу поздороваться с Аной.

Понимающе кивнув в ответ, Аделаида обернулась к спящей дочери, провела кончиками пальцев по ее точеному личику. Чуткий сон быстро прервался, и яркие, словно новенькие серебряные монеты, глаза уставилась на гостя.

— Ферас, — сонно и столь же удивленно пробормотала девица.

— Здравствуй, Ана. Как поживаешь?

— Хорошо. Вы теперь будете жить с нами?

— Я уже ухожу. Зашел проведать вас.

Ответа не последовало, только блеснул девичий взгляд.

— Ярослава передала съестного. Оставил все на столе.

Мягко поцеловав обеих в лоб, Ферас выскользнул в ночь.