— Каждый раз, когда вижу тебя, мне хочется верить, что это дурной сон, — бормотала под нос Аделаида.

Едва проснувшись, она нежилась в кровати, позволяя себе еще немного насладиться уходящими ласками теплого сна, пока жестокая действительность не обрушится на нее с новой силой. Первые солнечные лучи играли на ее лице множеством мягких бликов.

— Но я действительно здесь. Как твой супруг и друг сердца, — ответил Ферас и пододвинулся ближе к жене.

— Неправда, — так же пробормотала она, не открывая глаз.

— Правда. — Он запечатлел поцелуй на ее лбу и с удовольствием отметил, что уголки губ царевны дернулись в скупом намеке на улыбку.

Веки ее приоткрылись и быстро заморгали, чтобы как можно скорее вернуть зрению остроту. Она потянулась и взглянула на лежащего рядом супруга. За несколько мгновений лицо Аделаиды переменилось сотню раз, пока на щеках не расцвел румянец. Она натянула одеяло, чтобы прикрыться, ощущая себя слишком обнаженной.

— Ты совсем нагой! — воскликнула она, распахнув глаза.

— Вообще-то, на мне все еще есть штаны, — возразил Ферас. — Но коли желаешь, могу избавиться и от них. — И он удостоил ее очаровательнейшей из своих улыбок.

Аделаида соскочила с постели, прикрывая глаза рукой, и отвернулась. В этот миг она чувствовала себя случайным свидетелем того, что для ее глаз не предназначалось. Бледное лицо багровело с каждым вздохом, она сгорала от стыда, окатившего ее кипятком.

— Оденься, во имя Огнимы, прошу тебя. Почему ты вообще голый?

— Было жарковато и совсем не хотелось надевать сорочку. И я не голый, — обиженно пробубнил он в ответ, медленно поднимаясь с постели.

— Теперь придется сменить белье, — прохныкала она.

Ферас залился тихим утробным смехом. Он приблизился к Аделаиде вплотную и обошел ее, представ перед ее взором. Солнце, робко заглядывавшее в окно, бросало теплые блики на белые волосы Ады. Взглянуть под нужным углом — и можно увидеть очертания настоящей звезды.

— Ты все еще не одет.

— Ты смущена?

— Нет, — отчеканила царевна.

— Тогда взгляни на меня, — посерьезнев, попросил Ферас и, едва касаясь, провел пальцами по волосам, отливающим перламутром.

Аделаида посмотрела прямо в глаза супругу. Колени ее задрожали, душа бросилась в пятки. Избегая опускать взгляд ниже подбородка, она чувствовала, как пылают ее щеки. В груди разгорелся настоящий пожар, который она отчаянно старалась затушить. Закончились попытки нежным тянущим чувством внизу живота, с которым уже совсем не хотелось бороться.

— Ты можешь оглядеть меня целиком, — шепнул Ферас, наклонившись к ее уху.

Его дыхание было подобно духам, игравшим с огнем, ведь опаляло так, что кожа в том месте продолжала тлеть еще долго. Аделаида стояла и смотрела в одну точку и в то же время в никуда.

Ферас со всей присущей ему чуткостью сжал руку Ады и медленно провел ее ладонью по своему лицу, а затем прижал к губам. Аделаида судорожно вздохнула, от удовольствия прикрыв глаза. Ферас же коснулся ее свободной руки и прижал к груди.

Она вновь подняла глаза, дабы проследить за тем, что вытворяет ее тело помимо воли хозяйки, и обнаружила себя дрожащей. В ней смешались страх и желание. И если от страха холодило руки и ноги, то желание расплавленным железом текло по венам.

Она стояла как истукан, боясь шелохнуться, лишь бы не спугнуть этот миг. Внутренний голос кричал, что нужно прекратить. А в комнате почему-то становилось слишком жарко, а потом слишком холодно, и так по кругу…

«Будь что будет», — решила Аделаида.

Все движения Фераса были все так же медлительны, словно он пробовал на вкус само положение вещей. Искрящаяся сладость дурманила голову, вынуждала отдаться страсти, но сердце требовало иного. Он наклонился к ее ключице и, сдвинув ткань ночной сорочки, проложил от плеча до основания шеи дорожку опаляющих поцелуев. На последнем он едва прикусил бархатную кожу, отчего с губ Аделаиды слетел легкий стон. Не отстраняясь, он поднял голову, обжег дыханием ухо.

— Я не трону тебя как мужчина, пока сама того не попросишь, — шепнул Ферас.

С этими словами он взглянул в ее глаза и с превеликим удовольствием заметил в них томную поволоку. Прикрыв веки, он потянулся к ее губам, но в самый последний миг сменил направление и лишь горячо поцеловал в щеку.

— Пора спускаться к завтраку, — провозгласил он и двинулся к сундукам. — Ярослава грозилась побить меня веником, если я посмею пропустить еще хоть одно семейное застолье, — с широкой улыбкой, разведя руками, сообщил он.

Ада по-прежнему стояла на том же месте, потирая щеку, все еще горящую от жгучего поцелуя, и несомненно доставляла Ферасу огромную радость своим видом. Достав рубашку, он подкрался к ней со спины и тихо произнес:

— Доселе ты питала ко мне лишь духовные чувства. — Он усмехнулся. — Приятно, что теперь ты меня жаждешь. Я увидел желание в твоих глазах.

— Ну ты и мерзавец!..

— Ну и вкус на мужчин у тебя, Аделаида Духовете, — не удержался он от издевки. — В мужья мерзавца выбрала. Настоящего негодяя!

— Си-гур-дич, — поправила Ада, чеканя каждый слог. — Что толку препираться, коль имя твое выдуманное, ненастоящее? — Фераса ядовитое замечание ничуть не обидело: он отлично уловил игривый блеск в глазах супруги и широко улыбнулся. — Иди уже… — Аделаиде хотелось куда-нибудь послать мужа, но в голову так и не пришло достаточно едкое и неприятное место. — Рубашку надень, — закончила она.

— И я люблю тебя, моей еларсы ябудейка. — Он широко самодовольно улыбнулся.

Дни шли один за другим, как им и положено. За ними всегда следовали ночи, которые в отведенный час покорно уступали место утру. Прошло слишком мало времени, чтобы душевные раны Анастасии окончательно затянулись, но дышалось уже легче.

Пустота в сердце останется навсегда, но и с ней можно жить. Глаза юной княжны Сигурдич заметно померкли, она часто ходила задумчивая, бледная, но не позволяла себе поддаться унынию. Разве что в темной омовальной давала волю горьким слезам, капающим в горячую воду. Очевидцев тому не было, а потому вся ее боль исчезала вместе с телесной грязью.

Сегодня на улице бушевал страшный ветер. В такую погоду и собак из дому не выпускают, а люди и подавно не выходят. Так что, сидя в зале после обеда и попивая душистый чай Ярославы, обитатели дома вели непринужденные беседы.

— Ферас, — позвала Ана, не отрывая глаз от камина.

— Да? — тут же ласково отозвался тот.

— Расскажите что-нибудь любопытное.

Ферас призадумался. Любопытным можно назвать многое, но выбрать что-то, что может впечатлить княжну, очень непросто. Он нахмурил брови и задумчиво хмыкнул.

— Вот, — придумал он. — Слушайте.

Ана повернулась и уставилась на него с неподдельным любопытством.

— Когда-то давным-давно жили на свете два чародея. Жили они долго. Поначалу чародеи дружили с простыми людьми. Но шли годы, и люди стали бояться их силы. В деревнях стали ходить страшные сказки о чудищах, живущих в лесу. Стоило чародею подойти к человеку — тот либо сразу пускался в бегство, либо бросался на чародея с вилами.

Однажды люди решили избавить землю от этой, как им думалось, напасти. Собрав отряд дружинников, пошли они в лес. Искали, искали и нашли. Повязали они чародеев крепко-накрепко, что не распутаться, и посадили в железные клетки, откуда не выбраться. Привезя чародеев в деревню, приковали они их к двум столбам. Три дня и три ночи морили их голодом, проходя мимо, кидались камнями или тем, что под руку подвернется.

На четвертую ночь пришли они с горящими факелами и глазами, пылающими от злости. Стоило людям поднести факел к одеждам одного чародея, как тут же они вспыхнули алым пламенем, но тот не издал ни звука. Лишь тихо плакал, глядя на людей. До того ему горько было, что они, позабыв все добро, сотворенное чародеями, отплатили злом.

Но внезапно тьма заволокла все вокруг. Она была густая, почти осязаемая. Не видно и не слышно было людям совсем ничего. А когда напасть отступила, заметили они, что чародеев след простыл, а на небе загорелись две яркие звезды. Расплакались тогда люди и лили горькие слезы еще очень долго. А звезды те и по сей день сияют, указывают путь всем заблудшим.

— А как звали тех чародеев? — спросила Ана, завороженная красотой этой сказки.

— Мерь и Сихот, — ответил Ферас.

— Так и знала, что это не простые звезды! — воскликнула она. — А как же они путь указывают?

— В наших краях, где бы ты ни находился, они всегда будут указывать на восток.

— Тьма, значит, всех заволокла? — вмешалась Ада. — Уж не хочешь ли ты сказать…

— Понятия не имею, к чему ты клонишь. — Ферас поднял руки ладонями вперед, говоря «я сдаюсь».

— Ана, милая, будь добра, скажи Ярославе, чтобы налила нам еще чаю, — попросила Ада. — И помоги ей выбрать травы на свой вкус.

— Ладно, — немного разочарованно ответила Ана. — Но мне еще есть что спросить! — заявила она и удалилась из залы.

— Да, у меня тоже есть парочка вопросов, — едва слышно пробормотала Ада, глядя в глаза Ферасу. — Мерь и Сихот, значит? — она уставилась на мужа недобрым взглядом.

— Уже и не припомнить, — беспечно ответил Ферас.

Ада открыла было рот для очередного вопроса, но ее прервал стук в дверь. Ярослава, хлопотавшая в кухне, поспешила встретить гостя, и скоро мужчина в одеждах царской стражи стоял у дверей залы.

Завидев его, Ферас подскочил. Он глядел на вошедшего как на зверя, который вот-вот нападет. И предчувствия не обманули.

— Мой царевич, приветствую. Известия из дворца.

— Слушаю, — с опаской ответил он.

— Царь Василий Мстиславович из рода Сигурдичей час назад отправился в царство Отца. Мой царевич, царь мертв.

— Что мы должны делать? — спросил Ферас, выпрямившись.

— Ожидать дальнейших известий, мой царевич. — Безымянный стражник поклонился. — Позвольте идти?

Ферас коротко кивнул, и мужчина спешно направился к выходу. Глаза Аделаиды заблестели от навернувшихся слез, но то была не скорбь, а страх.

— Ада, — шепнул Ферас. Он взял ее руки в свои и легонько сжал. — Вам нужно уходить. Немедля. — Ферас заглянул в ее глаза и потряс за кисти. — Ада, прошу, очнись, — строго добавил он, возвращая жену в мир живых. — Вы уедете отсюда. У меня есть дом в лесу, переждете в нем, а я разберусь со всеми угрозами.

— Хорошо, — выдохнула Ада, мыслями пребывая где-то очень далеко отсюда.

— Уйдете с наступлением ночи. — Он немного помолчал, с нежностью вглядываясь в лицо супруги. — Только прошу — без глупостей.

Ферас ласково провел рукой по волосам Ады. Лицо его стало хмурым, будто тело пронзила страшная боль. Сведенные брови, печальные глаза, ссутуленная спина — все кричало о муках, которые он испытывал в связи со скорой разлукой.

— Горько, — низкий голос Фераса был едва слышен.

Как часто боль других вынуждает человека забыть о собственной! Так и Аделаида, услышав страдание в голосе Фераса, нежно заглянула ему в глаза. Молча она взяла его руку, из которой выскользнула светлая прядь, и приложила ладонь к своему лицу, сладостно прикрыв глаза.

Губы Фераса приоткрылись, дыхание сделалось глубоким и неровным, взгляд преисполнился еще большим обожанием, чем прежде. Наконец, вернув себе силы, он ожил и вновь стал самим собой. Рука его опустилась ниже и задержалась на шее Аделаиды, не рискуя продолжить путь.

— Ты знаешь… — Ферас медлил. — Я люблю тебя, Аделаида Сигурдич. — Он облегченно выдохнул, будто с души его свалился камень. — Прошу, не отвечай. Мне будет горько, если ты не чувствуешь того же, но еще более горько, если чувствуешь.

Лицо Ады расплылось в блаженной улыбке, глаза ее сияли счастьем.

— Не стану. Самому все доподлинно известно.

На лице Фераса полнейшее непонимание смешалось с безудержной радостью.

Несколько мгновений они стояли друг напротив друга в темной зале, согреваемые самой близостью и мыслью о том, что наконец они снова вместе.

— Я прошу у тебя прощения, — Ферас со всей присущей ему учтивостью посмотрел в лицо Аделаиды.

— Оба хороши, — ответила Ада, без стеснения глядя в глаза супругу. — Я научилась жить со своими ошибками.

— Все, на что способен человек, — это примириться с тем, что натворил он сам, и принять решение прощать или нет своего ближнего за его проступки. Исправить прошлое нельзя, у жизни лишь одна дорога, и ведет она только вперед.

— Мне потребовалось много времени, чтобы понять это, — горестно улыбнулась Ада.

— Поверь, у меня ушло времени куда больше, — невесело усмехнулся Ферас в ответ.

Медленно, оставляя себе путь к отступлению, Аделаида потянулась к мужу. Но идти на попятную больше не намеревалась. Если это последние мгновения вместе, то она не совершит того, о чем после будет сожалеть. Аде больше не хотелось его отвергать, и больше не было в том нужды, и когда наконец их губы слились в поцелуе, то осознание верности этого решения вместе с наслаждением накрыло ее, словно волна. Тело покалывало, голова кружилась, хотелось запечатлеть этот миг и хранить его у сердца как самое ценное сокровище на свете.

Она обняла его лицо ладонями, притягивая ближе. Руки Фераса легли на ее талию, а затем скользнули дальше, вовлекая в крепкие объятия. Кожа обоих пылала, щеки налились багрянцем. Воздух сгустился так, что стало тяжело дышать. Наконец они медленно отстранились, не желая отпускать друг друга.

Позволив себе насладиться близостью еще недолго, они молча стояли, соприкасаясь лбами, прислушиваясь к дыханию друг друга, запоминая ставшие родными запахи.

— Пора собираться, — сообщил Ферас, но не шелохнулся.

— Пора. — Ада прильнула к нему всем телом.

— Я уничтожу мир и отстрою его заново ради тебя.

Аделаида прекрасно понимала: это не просто громкие слова, а чистая правда. Ферас всегда был полон секретов, и совершенно очевидно, что один из них был связан с чем-то потусторонним, неземным. Кем бы он ни являлся, с самого дня их знакомства она доверяла ему. Даже долгие годы холода в их отношениях не сумели потушить огонь. Он был злодеем, когда она нуждалась в том, кто станет повинным во всех ее бедах. Он стал для нее отважным воином, когда ей потребовалась помощь. Большего знать и не хотелось вовсе.

Остаток дня прошел совершенно бесцветно. Подготовка к отъезду велась скрытно, из всех слуг о происходящем знала лишь Ярослава. Она готовила припасы в дорогу, стараясь предусмотреть любые случайности. Никто не пытался ее остановить: неизвестно, сколько им предстоит пробыть в глуши, вдали от дома.

Анастасия восприняла новость со всем присущим ей безразличием. Откровенно говоря, ее даже радовала возможность убраться подальше от Дамира и остаться наедине со своими мыслями. Напасти обрушивались на них одна за другой, и конца им не наблюдалось. Отбиваясь от дурных предчувствий, Ана представляла их чудесную жизнь вдали от городской суеты.

— Жалко, госпожа, что приходится прощаться. — Глаза Ярославы говорили куда больше, чем слова. Сейчас ей нужно было держать в узде все, что бушевало внутри.

— Мы вернемся, — пообещала Ада и тепло обняла ее на прощание.

— Хорошо бы, — вздохнула та и вскинула голову, чтобы не расплакаться. — Лошадь запряжена, можете ехати. — Няня одарила Аделаиду взглядом любящей матери. — Будем ждать, мои родные, — сказав это, она медленно двинулась к выходу.

— Спасибо, Ярослава, — поблагодарила ее Ада.

Страшная вещь — предчувствие. Когда оно накрывает всех разом, кажется, что даже самое маленькое событие рискует обернуться сущим кошмаром. Вот и сейчас все прощались так, будто расстаются навсегда.

— Идем, любовь моя. — Ферас приобнял Аду за талию, поцеловал в висок и повел в сторону кухни.

— Надо Ану позвать.

— Она сейчас придет, — проговорил он в ее волосы.

Ферас заварил чай и поставил на стол свежие булки, недавно приготовленные Ярославой. В нее не лезла даже крошка, но, сделав над собой усилие, Аделаида откусила сколько смогла и запила булку одним крупным глотком чая, обжигая язык и горло. Волнение было столь сильно, что казалось, будто ее вот-вот стошнит.

При виде Аны материнское сердце зашлось в тревоге.

— Иди поешь. — Ферас подскочил и налил вторую чашку чая.

Княжна послушно села за стол и, надкусив пару раз несчастную булку, сообщила, что уже наелась. Ее взгляд был отсутствующим, голос звучал надломленно.

Сумерки сменились красивейшей глубокой ночью, ветер улегся. Чистое небо сияло, словно намеренно открывая путеводные звезды. Луна была измазана багрянцем, будто кровоточила, угрожающе обнажая свои раны.

Погода обещала быть морозной. Ясные ночи в зимнюю пору очень коварны: маня прекрасным видом, готовы сразить и отдать на растерзание холодным лапам суровой стужи.

Ферас вышел первым, чтобы привести жеребца к выходу для прислуги. Животное было поразительно послушно и неизвестно от чего более: от хорошего воспитания, покладистого характера или от силы того, кто держал поводья.

— Ну, вот и все, — пробормотала Ада больше себе под нос, чем кому-то. Однако на улице было так тихо, что голос ее пронесся по всему двору.

— Это скоро закончится, — пообещал Ферас. — Идем, дорогая, — обратился он к Анастасии, жавшейся к матери.

Ана неспешно устроилась в небольших открытых санях.

— Твоя очередь, — сообщил Ферас супруге.

На дрожащих ногах Ада отчего-то совсем уж неуклюже устроилась на месте извозчика. Сани чуть скользнули, а конь фыркнул и сделал пару шагов в разные стороны, как бы привыкая к упряжи.

— Ты прекрасно справляешься, — нервно съязвил царевич. — В сумке лежит лук со стрелами… Просто на всякий случай. Когда-то я учил тебя стрелять, верю, что при необходимости ты вспомнишь эти уроки.

— Я буду скучать, — шепнула Ада.

— Я навещу вас, — ответил Ферас. — Дорогая княжна, это тебе. — Он протянул Ане кинжал в изящных кожаных ножнах.

Она приняла подарок молча и прижала к себе, как много лет назад обнимала любимую игрушку.

— Спасибо, — поблагодарила Ада и, развернув коня, пустила его галопом. Словно сраженный стрелой в сердце, Ферас упал на колени.

Ада могла только догадываться, что творится у него внутри.