До чего же выматывающей и изнурительной бывает тоска по тому, кто рядом, но недосягаем! Минуло еще без малого три дня, а дом Сигурдичей по-прежнему был погружен во мрак. В обеденные часы семейство собиралось за столом и, за редким исключением, молча поглощало еду, а затем разбредалось по комнатам.

Незначительные обмены любезностями, естественно, не могли заменить настоящего живого общения. Каким же безумием казалось происходящее: поразительно, как всего за пару дней привычное течение жизни может свернуть совсем в иное русло!

Большим безумием было лишь то, что в затянувшемся безмолвии виноваты были одни только нелепые убеждения. Так, Анастасия уже давно сменила гнев на милость, но ожидала от Амелии первого шага к примирению, поскольку была уверена, что их ссора — ее вина. В свою очередь, и Амелия придерживалась того же мнения, но вот заговорить не решалась, ведь считала, что докучать Ане не стоит, и ждала особого знака, когда подруга будет готова помириться.

— Как сильно портит жизнь неумение открыто поговорить, — рассуждал Ферас за обедом, переводя взгляд с одной на другую. — А ведь, казалось бы, что может быть проще, чем взять и рассказать о том, что на сердце? Кто же даровал людям речь, но не научил ею пользоваться? Дурные слова прилипают к человеку почти с рождения, им не нужно обучаться и произносить их куда легче, нежели благие. Кто же поставил ту непреодолимую преграду, что стоит между сердцем и языком? — Удрученно опустив взор, он разрезал пареную морковь и приступил к трапезе.

В случае с этими девицами еще можно было бы списать все на юношеские причуды, но и сами взрослые особыми навыками общения тоже не блистали. Однако все же нельзя сказать, что Аделаида наотрез отказывалась вести переговоры с Ферасом, ведь вчера она все же задала не дававший покоя вопрос.

— Как ты это сделал? — спросила она ранним утром, сидя перед столом с зеркалом и расчесывая волосы.

Ферас уже стоял на пороге, готовый покинуть покои, но голос, внезапно прозвучавший за спиной, словно обездвижил его. Он медленно повернулся, вопросительно взглянув на Аделаиду. Та продолжала заниматься волосами, не отрывая глаз от своего отражения.

Однако, судя по затянувшемуся молчанию, Ферас действительно не понял, о чем идет речь. Тогда Ада, вздохнув, отложила гребень и подняла на него голубые глаза. Она медленно встала и подошла к мужу вплотную, продолжая изучающе разглядывать его лицо.

— Мой сон. — Ада помедлила. — Как ты создал мой сон?

— Не понимаю, о чем ты.

Аделаида закусила губу, подбирая слова, пытаясь задать вопрос так, чтобы хитрецу не удалось увильнуть от ответа.

— Ты можешь проникать в мои мысли?

До сего не на шутку обеспокоенный, Ферас выглядел более чем серьезно, но после вопроса Ады залился веселым смехом. Он шел из самой глубины души: так смеется ребенок, когда при игре в прятки родитель раздвигает ладони, скрывавшие лицо, и говорит ему «ку-ку». И хоть в том не было ни намека на злую насмешку, Аде это очень не понравилось.

— Считаешь это смешным? — Она нахмурила брови и скрестила руки на груди. — Ответь: да или нет?

— Прости, это правда очень смешно, — едва переведя дыхание, ответил он. — С чего ты так решила?

— Да кто же еще, как не ты! — воскликнула Ада.

— Мне очень приятно, но ты явно преувеличиваешь мои способности.

Аделаиду же это ввело в откровенный ступор. Тот сон был очень ярким и похожим на явь. А его ягодное послевкусие словно зарядило потусторонней силой. Он не мог явиться сам собой.

— Тогда что, по-твоему, произошло?

— Ночь была холодная, ты дрожала. Когда я проснулся, ты едва ли не клацала зубами. — Он посерьезнел, будто заглядывая в самую душу. — Я накрыл тебя одеялом, пледом сверху и обнял. Когда ты отогрелась, стала что-то бормотать про Стояну, маму и братьев. Я сразу понял, что тебе снится что-то из прошлого. Вот и все.

— Но тот сон был отличен от остальных, — не унималась она.

Ответ Аделаиду явно не удовлетворил: ей не хотелось верить, что такое могли сотворить обычное одеяло и, прости Отец, объятия.

— Мне нечего тебе сказать. В морозные ночи часто снятся кошмары, — пояснил Ферас.

Однако был еще очень важный вопрос, который Ада хотела задать. Снова задать, честно говоря, потому что прошлому ответу она ни на грош не поверила. Может, сейчас что-то изменилось? Аделаида глубоко вздохнула и сцепила пальцы, пытаясь унять дрожь. Память услужливо подсунула ей день, который она очень хотела бы забыть.

…В целом крыле дома сейчас они одни. А снаружи стража, много стражи. За окном уже светло, но занавеси задернуты. Свечи чадят, однако княгиня этому даже рада, ведь они хоть немного перебивают тошнотворный смрад от… от ее мужа. Да, все, что она сделала, впустую: ни ее выходка, ни мольбы матери не помогли. Царь в ярости. Маму, говорят, уже выслали… Милого друга собираются казнить сегодня. Она еще зла на него, но все же надеется, что ему удастся сбежать. И вот теперь этот гадкий лысеющий старик, воняющий кислым вином, ругающийся и обзывающий ее последними словами, требует исполнения супружеского долга. Похоже, он едва стоит на ногах, но избавления нет… Из последних сил Аделаида порывается сбежать и уже на пороге чувствует, как ее хватают грубые руки. А потом…

Что было потом, Ада так и не смогла вспомнить. Словно какая-то волна поднялась внутри и вышибла из сознания, а кто-то другой говорил ее голосом. Наверное, ей это привиделось в горячке.

— Это ты убил моего мужа?

Ферас печально покачал головой.

— То есть он сам решил броситься с лестницы? Безо всяких причин?

— Не знаю. Мне его не жаль, и даже жаль, что это был не я.

— Лекарь утверждал, что он после падения поднялся по лестнице и упал снова. Пополз наверх и упал в третий раз. Мало похоже и на несчастный случай, не находишь?

— Ада, мой ответ останется прежним.

— И почему после всего я продолжаю тебе верить? — призналась она наконец и ему, и себе.

От этого признания на душе стало легче в сотни раз, словно тяжелый булыжник улетел в глубокую пропасть. Внезапно на нее навалилась усталость вперемешку со спокойствием. Она вовсе позабыла, каково это — делить груз невзгод и ответственности с кем-то. Эти мысли вызвали трепет, а с ним и былой страх. Теперь Аделаиде предстояло принять решение: готова ли она спустя столько лет холода в сердце вновь довериться кому-то и впустить в жизнь или лучше оставить свою душу запертой навсегда?

А между тем в душе Фераса расцвел пышный сад, не уступавший прекрасным полям Царства теней. После самых холодных ночей, проведенных с этой не менее холодной к нему женщиной, надежда, что почти сгорела и теплилась на одном его упрямстве, вновь распустила крылья и готова была взметнуться ввысь.

Время уже перевалило за полночь и близилось к самому темному часу. В зале было тихо, лишь треск дров в камине и шелест страниц нарушали сонный покой. В воздухе витал легкий запах дыма и жженых трав; буран за стенами теплого дома становился все злее и злее.

Время было позднее, но молодым супругам не спалось. Ферас разлегся на скамье, опершись спиной на правый подлокотник и задрав ноги на левый. Таким образом он оказывался спиной к обдающему легким жаром огню, пляшущему над останками древних деревьев, отблески которого озаряли страницы книги, но, сказать честно, чтение нынче его занимало не больше, чем дела жука на другом конце света. Спроси его, и он бы даже не вспомнил, о чем книга, ведь взгляд его скользил не по буквам, а по очертаниям женщины, стоявшей у окна.

Бордовый платок со множеством затейливых узоров, вышитых на нем умелыми руками Ярославы, и кисточками по краям покоился на плечах Аделаиды, не позволяя ей замерзнуть, ноги грели не по размеру огромные тапки. Ада упорно пыталась что-то разглядеть в вышине, но упрямые тучи, затянувшие ночное небо, были надежными хранителями секретов небесных светил. В окно ударил сильный порыв ветра, заставив ее поежиться. Она посильнее укуталась и обняла себя обеими руками.

Когда, отложив книгу, Ферас встал и направился к Аделаиде, она сразу услышала тихие шаги и лишь судорожно и глубоко вздохнула. Он приобнял ее за плечи — и не привыкшая к чужим прикосновениям царевна вздрогнула. Но не успела опомниться, как руки Фераса скользнули ниже, обнимая ее за талию. Дыхание Ады участилось, а щеки вспыхнули. Ферас с наслаждением вдохнул чарующий запах ее волос, боясь сказать и слово, спугнуть дивный миг, но Ада его опередила:

— Отпусти.

— И не подумаю, — Ферас ответил до того быстро, будто точно знал, что скажет супруга.

От его дыхания стало щекотно и в то же время очень горячо, Аделаида даже не успела заметить, когда отторжение сменилось влечением. События давних дней стали постепенно отступать. И все же нет: ощущать мужские руки на себе было до сих пор невыносимо, пусть даже некогда она отдалась Ферасу по доброй воле. Все произошло суматошно и некрасиво, движимое не чистыми чувствами, а одним лишь страхом — страхом перед браком с эйфрасским принцем. Да, Аделаида отдалась ему по доброй воле, но лишь для того, чтобы избежать нежеланной свадьбы. Так отчего же, откуда взялось то влекущее чувство? Разве не желала она трепетно хранить обиду, винить того, кто не сумел ее спасти?

Ада повернулась, и лица их оказались так близко, что носы едва не касались друг друга.

Он блеснул коварным взглядом, поднял супругу на руки и медленно направился в сторону их покоев.

— Что ты делаешь? Поставь меня. — Она слабо толкнула его в плечо и задрыгала ногами.

— Обязательно, — согласился он. — Как только ты по-настоящему захочешь этого.

От ощущения близости дыхание ее сделалось томным, щеки запылали еще больше. До чего же стыдно, до чего же желанно! Как верно вести себя княгине — царевне! — в собственном доме, с собственным супругом? Воспитание кричало: вырвись, встань на ноги, не позволяй; чувства шептали: будь рядом, будь рядом, будь рядом…

— Для таких перемен рановато.

От терзающих душу противоречий в горле встал ком. Волнение и трепет холодили пальцы.

— Каких «таких»? — спросил Ферас, продолжая улыбаться. — К чему готова? Что за грязные мысли посещают твою голову, Аделаида Духовете?

Толкнув дверь комнаты, он вошел внутрь и ногой захлопнул ее за собой.

— Ты снова ошибся, — пробормотала Ада, накрывая ладонью пылающую щеку, чтобы скрыть растерянность.

Получалось не слишком хорошо, ведь в первую очередь ее выдавала смущенная улыбка. Ее пальцы скользнули к губам, заставив Фераса глубоко и тяжело вздохнуть.

Он уложил ее на кровать поверх покрывала и одеял и слегка наклонился, остановившись в смущающей близости от столь желанного поцелуя.

— Я готов ждать, — выдохнул он. — Но из объятий больше не выпущу.