— Неужто добрались? — облегченно вздохнула Валия, увидев поселение. — Я думала, что путь будет бесконечным. То по скалам, то по лесам. Хоть бы степей было больше.

— Глядишь, тебя бы украли. Было бы мне счастье.

Гьокче прислушивалась к очередной перебранке девушки с братом, но думала только о своем поручении. Кайту велел ей ехать в Сарзмен Хуршид одной и договориться о визите хана со свитой. Остальные посчитали, что он сошел с ума, доверяя такое ответственное дело девице из племени акбар, но возражать в открытую не посмели.

— Как же, жди! Мне отец рассказывал, что эти люди живут по законам совести. У них даже правил никаких нет, и никто не следит за соблюдением традиций. Они все идут лишь за светом. — Валия задумчиво покручивала дичь, жарившуюся на пруте над костром. — Думаешь, это правда? Такое возможно?

— Узнаем очень скоро. — Гьокче глубоко зевнула. — Если это так, то доброта их и погубила. Открывая дверь и впуская домой тех, кого впускать не стоило, жди ужасных последствий, — с этими словами она вперила задумчивый взгляд в пламя костра.

Днем, вступая в незнакомый город, Гьокче и сама уже сомневалась в разумности решения Кайту. Появление чужеземки не осталось незамеченным. Красивая женщина в диковинных одеждах верхом на благородном коне привлекала много внимания. Постепенно ее окружили нерешительные зеваки, к ним присоединились и некоторые жители, отложившие свои дела, прочие выглядывали из маленьких окон. Толпа молчала, обступив девушку со всех сторон: страх и смущение висели в воздухе.

Внезапно люди разошлись, открывая дорогу. По ту сторону живой стены показался старец, облаченный в белое. Седые волосы и борода превращали его в настоящее чудо — сошедшее с небес, умудренное опытом облако. Такое мог послать только Ижат, не иначе. Так Гьокче познакомилась с Абдалхакимом, местным ханом, или, как он себя называл, арефом.

Старик оказался на редкость проницательным. Он ловко уводил беседу в нужное ему русло, и Гьокче не раз ловила себя на мысли, что говорит совсем не то, что ей следовало, и вообще не имеющее отношения к делу. Что же такое он в ней увидел? Однако, как ни странно, расчет Кайту оправдался: ареф в конце концов согласился принять весь их отряд.

— Конечно, зови своих батыров. Как вы говорите? Принимай всех как друзей, пока они не покажут себя врагами, — сказал он напоследок.

Кайту только улыбнулся, когда Гьокче поведала ему о том, как прошла встреча, хотя у нее было подозрение, что хан все это время как-то наблюдал за ней и новости для него вовсе не новости.

И вот с утра все они стояли у открытых ворот.

Вчера Гьокче была слишком взволнована, чтобы как следует оглядеться, зато сегодня смотрела во все глаза. Прекрасные девушки в свободных платьях, подпоясанных на талии и расшитых удивительными замысловатыми узорами; головы их накрывали не менее изящные платки, закрепленные под подбородком. У иных руки были унизаны крупными золотыми браслетами невероятно тонкой работы, на одежде других сверкали броши. Мужчины в большинстве своем выглядели просто: они носили широкие штаны, собранные на щиколотках, легкие просторные рубахи трепетали при каждом дуновении ветра. Здесь было теплее, чем в их стойбище, и от холодов жителей защищали войлочные камзолы, походившие на их длиннополый елян, за тем исключением, что вышивка на них была совершенно иная. В этот раз послов каганата ждали, а потому приветствие вышло более радушным.

— А вот и вы, — дружелюбно обратился к ним Абдалхаким, ареф Сарзмен Хуршида, глава общины, без всяких торжественных речей.

Старик махнул рукой и пригласил следовать за собой. В этот раз он вел гостей совершенно иным путем. Дома выглядели гораздо богаче, у некоторых возле дверей даже были расстелены ковры; на них расположились простые глиняные скамейки.

Жилище арефа было немного больше остальных домов. Его устилали ковры, а дворик казался до того просторным, будто дышал светом. Стены украшала мозаика прекрасных небесных оттенков. Узор был простым, и в помещениях веяло такой же легкостью, как и на улице. Гьокче всегда были чужды и совершенно непонятны эти кирпичные сундуки. Ей доводилось бывать в таких, и всякий раз стены давили так сильно, что погружали в уныние, но внутреннее убранство дома Абдалхакима не вызывало ощущения погребения заживо, а, напротив, навевало мысли о просторе. Однако жить здесь все равно было бы неуютно. Разве камень может согреть? Она оглянулась на своих спутников: на их лицах застыло выражение восхищения и непонимания. Встретившись глазами с Валией, Гьокче поняла, что та думает о том же.

— Жасперин! — позвал старик.

Из соседней комнаты тут же показалась престарелая женщина, одетая в простые одежды, соответствующие местным традициям.

— Слушаю, ареф. — Она поклонилась сначала мужу, а затем и гостям. — Рада приветствовать вас в своем доме, — Жасперин дружелюбно улыбнулась: казалось, она была по-настоящему искренна.

— Приготовь нам стол. Гостей нужно как следует встретить.

Абдалхаким говорил мягко, а влюбленный взгляд, направленный на супругу, не мог остаться незамеченным. При виде людей, проживших долгие годы вместе и сумевших сохранить тот самый огонь в глазах, в сердце Гьокче что-то больно кольнуло. Она поспешила отвести взгляд и принялась рассматривать выдолбленные в стенах полости, где на всеобщее обозрение были выставлены расписные кувшины, вазы и шкатулки. Вероятно, это были одни из немногих вещей, выдававших статус и положение семьи самого арефа.

— При всем уважении, Абдалхаким, мы не голодны. Если позволишь, достаточно просто чего-нибудь выпить. Путь был нелегкий, — вежливо отказался Кайту.

— Конечно, — задумчиво пробормотал старик, явно несколько оскорбленный тем, что его гостеприимство было так грубо отвергнуто.

— Прошу вас, не отказывайтесь, — вмешалась Жасперин, глядя на послов тепло и снисходительно. Именно так смотрит мать на ребенка, совершившего мелкий проступок. — Я не смогу спать, если буду думать, что чем-то обидела гостей.

Чувствовать себя повинным в бессонных ночах почтенной женщины не хотелось никому, однако…

— Для нас большая честь принять ваше приглашение, — спешно вмешалась Гьокче, чтобы никто не успел отказать.

— Женщины скоро все дела вести начнут, — тихо рассмеялся Абдалхаким. — Глядишь, и править станут.

— В таком случае в мире наконец наступит покой! — Лицо Кайту озарила искренняя улыбка. Он чуть повел бровью, рассеченной шрамом, будто вдруг заволновался о доброжелательности своего вида. Гьокче прикрыла рот рукой, чтобы спрятать смешок и никого, в особенности себя, не смутить.

— Нарушаемый разве что спорами о том, чья очередь идти в гости и угощать друзей. — Ареф хлопнул хана по плечу и повел гостей в заднюю часть дома.

Обеденная зала очень напоминала их собственные: похожие подушки, украшения; только дастархан, место для трапезы, был не просто отмечен покрывалом — под тканью располагался низкий столик. Жасперин выносила блюдо за блюдом из соседней комнаты, где, очевидно, располагалась кухня. Угощений было так много, что вскоре показалось, будто их уже некуда ставить. Диковинные закуски, необычные горячие блюда с овощами, напитки из сушеных фруктов — все источало изумительные запахи. Каганат хоть и процветал, но столько внимания еде кочевники не уделяли никогда. Здесь же люди находили особое удовольствие в пище.

— Вы когда-нибудь ели плов? — обыденно поинтересовался Абдалхаким.

Послы отрицательно покачали головами.

— Это мясо с рисом и овощами. В этом большое преимущество оседлости: нам больше не нужно искать еду. Она всегда с нами, да благословит нас Бамдат. — Ареф вперил задумчивый взгляд в тарелку, но, быстро опомнившись, продолжил: — Жасперин готовит изумительный плов. Когда я его впервые попробовал, решил сразу: женюсь! — Он тихо рассмеялся.

— Мы не жалуемся. Не смеем отягощать почтенную Ойлиху и вмешиваться в мир, созданный ею и Ижатом. Дурно это, нам не пристало, — пояснил Кайту. Он поднял ладонь, но прежде, чем продолжить, спросил: — Я не оскорблю вас?

Абдалхаким по-отечески улыбнулся и чуть покачал головой. Гьокче же то и дело посматривала на мозаику: маленькие камешки своим блеском приковывали взгляд.

— Разве может меня оскорбить благодарность своему создателю?

Кайту коротко кивнул и, сжав кулак, приложил его ко лбу, а затем — раскрытую ладонь к груди. Послы повторили жест.

— Мы обязательно вернемся к этому. А пока, прошу, ешьте, — Абдалхаким указал на стол.

Трапеза прошла спокойно: погруженные в тишину, увлеченные удивительными яствами, послы едва не забыли о своих намерениях. Все оказалось таким вкусным и необычным, что сложно было понять, что именно они ели, а многие и вовсе не знали о существовании таких блюд. Закончив с горячим сытным обедом, Жасперин вынесла разлитый по пиалам травяной сбор, а к нему расставила на столе сладости и халву, которая повергла гостей в недоумение, потому что обладала дивным вкусом. Жена хозяина, искоса поглядывая на Кайту, с удивлением и улыбкой отметила, что Досточтимый хан оказался падок на сладкое.

Ареф и Досточтимый хан прогуливались по городу, говоря обо всем и ни о чем. Местные красоты не восхищали Кайту: эти каменные строения больше походили на огромные сундуки для вещей, нежели на жилища.

— Так, значит, распри не заканчиваются? Вы по-прежнему готовы убивать друг друга?

— Не готовы. Но что нам остается? Смотреть, как они возделывают землю наших курганов, топчут могилы предков? Разве можем мы это позволить?

— И чего ты хочешь? Приехал ведь не только прощения просить, — под глазами арефа залегли морщинки.

— Верно. Я считаю, что в союзах большая сила. С вашей поддержкой Персть не выступит против нас.

— Хм… Я все равно не понимаю твоих мотивов. Думаю, что и твои люди не понимают, хоть и слепо следуют за тобой.

— В Персти скоро сменится правитель. К тому же, судя по недавнему донесению, это будет женщина.

— У нее наверняка есть покровитель.

— Известен мне тот покровитель, — нахмурился Кайту и отвел взгляд. Ареф внимательно проследил за ним, но ничего не сказал. — Я сумею найти к нему подход.

— Надеюсь, Кайту, надеюсь… Политика куда сложнее войны, возможно, ты устоишь перед ней.

— Мне придется.

— Это очень благородно — простить тех, кто обманул твоих людей. Племя лала искало помощи, но царям нужны лишь земли. Однако опрометчиво вступать в состав государства, не подумав, чем это обернется. Ты не винишь их?

— Все совершают ошибки. Лала за свою уже поплатились с лихвой.

— Знаешь, Кайту, я ведь прожил много лет и слышал много историй. — Абдалхаким шел широким шагом, сложив руки за спиной. — Больше всего мне запомнилось поверье про дочь самой грозы, — Абдалхаким резко увел разговор в другую сторону; Кайту, преисполненный уважения к старому арефу, не стал противиться и только слушал, — что родилась от любви бури и света. Она обладает страшной силой. Подобно молнии, дочь грозы способна разверзнуть небеса и открыть бездну, что простирается под нами.

— Она способна открыть врата Теневого каганата?

— А-а-а, это вы его так зовете и считаете, что это место находится за пределами досягаемости глаз вашего Ижата, что туда сосланы первые его дети, отказавшиеся вести праведную жизнь и отдать души ангелам смерти. Вы считаете, что солнце — подарок вашего Ижата своей супруге, для нас же солнце и есть отец и создатель. Поразительно, правда? А знаешь, почему перстийцы чтут Отца?

— Отца? Того самозванца, что провозгласил себя создателем рода человеческого и всего сущего?

— Ты пылок, Кайту. За свои убеждения готов сворачивать горы, осушать реки, уничтожать леса… Но правда всегда сокрыта от людей. На то мы и люди, чтобы пребывать в неведении и просто верить. — Абдалхаким помолчал, разглядывая крышу одного из домов. — Может, ты и прав. Может, правда есть два бога-создателя. А может, ты ошибаешься. В любом случае я прощаю твое невежество, ведь в нем нет твоей вины. А простишь ли ты мое невежество? Простишь ли невежество всех иноверцев?

— Так почему они его так чтут? — спросил хан, не желая отвечать на вопрос старца.

— Хм-м… — Ареф медлил. — Что ж, дело в смысле. Он подарил им смысл жизни и надежду. Надежду на то, что земные тяготы останутся позади, а после смерти начнется жизнь, полная блаженства.

— И к чему приводит их вера?! — вспылил Досточтимый. — К голоду, заточению, подчинению безумцу и сумасброду!

— Все в некоторой степени безумны. А для чего ты ходишь по земле, Кайту? Ты веришь в перерождение, но едва ли ждешь, что следующая жизнь принесет тебе больше счастья.

— Нет его. Нет больше смысла. Я утратил его с женой и сестрой, — отрезал Кайту, остановившись. Ареф замер рядом с ним:

— А как же твое дитя?

— Оно так и не увидело свет…

— Что ж… Полагаю, твой смысл бытия еще не нашел тебя. Постарайся его не отталкивать, Кайту.

— Спасибо, — хан вымученно улыбнулся.

— Тебе спасибо, мальчик.

— Давно меня так не называли. Мы можем считать, что старые обиды забыты? — осторожно спросил Кайту.

— Конечно. Мы не держим зла. Пророк Азман учил: «Поступай по совести». Совесть доброго человека приведет его к добрым поступкам, а после и к благоденствию в загробном мире. Злого человека совесть накажет здесь — на земле. Но и по ту сторону жизни не сыскать ему покоя. Знаешь, что людям дается сложнее всего? — Кайту покачал головой. — Искреннее прощение. То, что идет не из головы, не на словах, а от сердца. И одно дело — простить другого, но куда сложнее простить себя. Если ты простишь себя, то можешь считать, что вас мы давно простили. Но вот одно мне непонятно… Почему вы решили, что именно у нас спрятались похитители твоей сестры?

— Наши ашины преследовали их, и все указывало на то, что она была здесь, — нахмурившись, ответил Кайту.

— Что ж, она правда была здесь, — признался ареф, но, заметив, как напрягся хан, поспешил добавить: — Однако к вашему появлению они уже ушли. Скажи, ведь дело не только в ашинах? В вашей семье есть особая связь, так?

— Откуда тебе известно?

— Те люди оказались поразительно осведомленными.

— Вас не смутило это, когда вы укрывали беглецов? — Терпение хана пошло трещинами.

— Разумеется, смутило. Потому мы дали им еду, позволили переночевать, а после попросили уйти. Выбирая между милосердием и безопасностью, я выбрал безопасность.

Они подошли к самому высокому строению — колонны поддерживали куполообразную крышу. Посреди алтаря был разожжен огонь, а возле каждой колонны стояли тазы с чистой водой.

— Что же ответила на это твоя совесть? — без тени ехидства полюбопытствовал хан.

— Мне пришлось долго просить Бамдата о прощении. И молить о знаке, что я все сделал правильно.

— И каков был ответ?

Поднявшись по трем ступенькам, Абдалхаким окунул руки в воду, подошел к огню и поднял ладони на уровне головы, вперив взгляд в пол.

— Прощение, — ответил ареф, завершив обряд. — Я простил себя, и совесть моя меня более не тревожила.

— А вдруг и она покрылась тьмой?

— Тогда на том свете мне придется отвечать перед Бамдатом. Однако пока он дарит нам тепло и до сих пор не лишил своего света, так что, возможно, мы поступили правильно. Нам дано лишь верить. Я верю в праведность своих поступков. А во что веришь ты?

— В добро и зло. В простых людей, что борются с искушениями или же поддаются им. Я поддался и несу свою ношу.

— Ты позволил тьме поглотить тебя. Но ни светлые мысли, ни поступки не помогут заслужить прощение у самого себя.

— Лишь рух решает, достоин я или нет, — заключил Кайту.

— Рух?

— Рух — душа. Часть самого Ижата, что живет в каждом из нас.

— Что ж… Раз в каждом из вас живет ваш бог, остается лишь обратиться к нему, — ареф улыбнулся.

— Ты прав. — В глазах Кайту впервые за долгое время появился огонь. — Только скажи… Ты знаешь, куда пошли те люди?

— Легче всего скрыться в лесах. Если они бежали от вас, то едва ли поселились бы где-то рядом. На востоке царствуете вы и другие племена кукфатиха. Путь их лежал либо на север, либо на северо-запад. Полагаю, леса для них — лучшее место, там бы заблудился сам лесной хозяин.

— Исключено. Они знают… знают, что лес их не спасет.

— А-а-а, значит, это не сказки. Род Изгелек действительно берет начало из теней. Что ж, либо Персть, либо Эйфрас.

— Из Эйфраса они были изгнаны очень много лет назад. — Кайту оглянулся на огонь в алтаре, а после вскинул голову к небу, прикрыв глаза.

— Верно я понимаю, что вам снова предстоит путь, но еще не домой?

— Верно.

— Тогда примите немного угощений, прошу. Жасперин собрала вам в дорогу сладостей.

— Как я могу отказаться? — улыбнулся Кайту.

В знак дружбы ареф и Досточтимый хан заключили друг друга в крепкие объятия.