— У тебя просто невероятные волосы, — восхищалась Фабиана, печально глядя на свое отражение в зеркале.

— Уверена, твои тоже хороши, — невозмутимо ответила похвалой Амелия.

Вопиющее безобразие творилось под вечер в покоях юной княжны. Проспав добрую половину дня, девы теперь были полны сил: Амелия сидела на стуле напротив зеркала у поставца, а Фабиана расчесывала ее волосы. Возвращаться к себе никому не хотелось, да и уходить, не узнав, как себя чувствует Анастасия, тоже. Разве что никто не потрудился выйти из комнаты и поискать ее.

Закатное солнце окрасило стены комнаты красным и оранжевым. Это был холодный проспериринов день, о чем свидетельствовало чистое небо.

— Стоит их отрастить, — не унималась Амелия. — Будешь тогда самая красивая.

— Не могу, — призналась Фабиана.

— Глупости какие! — возмутилась Амелия. — Это почему еще?

Фабиана медлила с ответом, взвешивая все за и против. История была давняя и мрачная, и ей совсем не хотелось бы вспоминать об этом, а пугать новую подругу тем более.

— Это моя особенность. — Она подмигнула Амелии в отражении.

Дверь тихо приоткрылась, и в комнату заглянуло бледное лицо — проверить, спят ли еще гостьи. Поняв, что они уже проснулись, Анастасия вошла. Пара поражала своей несуразностью: две девы из различных миров — такие разные и такие похожие.

Она уже успела привести себя в порядок в комнатах Амелии, не желая беспокоить девиц, мирно спавших в ее собственных покоях. Там же и оставалась едва ли не до самого вечера: совершенно не хотелось попадаться на глаза домочадцам, а уж тем более второлице, перед коим она и без того показалась в омерзительно неприглядном, по ее мнению, виде.

— Что тут происходит? — спросила Ана.

Амелия, подскочив, подлетела к ней с распростертыми объятиями.

— Мы тут тебя ждали! Всю ночь караулили, а ты спала. Потом и мы уснули. Проснулись, а тебя нет. Ну давай ждать, пока ты придешь. Вот, — выложила подруга как на духу.

— Рада, что вы познакомились, — улыбнулась Ана.

— Я тоже, — губы Фабианы растянулись в ответной улыбке. — Предстоит дальняя дорога, а я невесту толком и не видела.

— Н-невесту? — Ана изумленно покосилась на Амелию: та стояла белая, словно снег.

— Да… Я не успела тебе сообщить… Алек-Александр предложил…

— Ты согласилась?

— Д-да.

— Что ж… — В груди Анастасии что-то неприятно сжалось. Она замолчала, перебирая в голове события прошедших дней и пытаясь понять, где допустила ошибку.

— Милая, — осторожно заговорила Амелия, — ты ведь сознание потеряла… Когда бы я тебе сказала?

На глаза Анастасии навернулись слезы. К такому развитию событий она не была готова.

— Ты должна была сказать… — сглотнув, тихо ответила Ана.

Ее распирали разочарование и гнев. Хотелось убежать, но княжна взяла себя в руки: высоко задрала подбородок и, смерив присутствующих презрительным взглядом, медленно направилась к выходу. Стоило открыться двери, как Анастасия налетела на стоявшего за ней мужчину. Он поднял руки, признавая свое поражение в схватке за право первым переступить порог. В ответ Ана, не удостоив его даже взглядом, понеслась прочь. Виноватые лица девушек, оставшихся в комнате, излучали раскаяние и испуг. Не задавая вопросов, Ферас последовал за новоявленной падчерицей.

Он нашел ее в кухне, грустно поедающей утренние булки. Комната была маленькая, большую ее часть занимала печь, в которой сейчас тлели угли. От нее исходили жар, гревший комнату, и дух березовых дров вперемешку с еловыми ветками — они создавали особое сочетание запахов. Вдоль стен тянулись узкие разделочные столы: на дальнем нашел пристанище остывающий самовар, а над ним нависла полка с различными травами и приправами, многие из которых были заморскими.

Возле окна напротив печи расположился небольшой обеденный стол всего с двумя стульями. Ярослава частенько тут сидела: с возрастом она стала постоянно мерзнуть, а потому ее любимым местом в доме была кухня. И пусть между Аной и ее няней не было совершенно никаких родственных уз, в чем-то они были похожи: сейчас княжна расположилась на излюбленном месте Ярославы, почти так же ссутулившись. Спинку стула покрывал шерстяной платок, приятно гревший спину.

Анастасия не плакала, ее лицо вообще ничего не выражало. Она лишь сверлила взглядом точку на полу и медленно жевала сладкую булку с изюмом. Увиденное вызвало слабую улыбку на лице Фераса. Он ожидал, что застанет ее в слезах, но княжна, подобно своей матушке, упорно держала все в себе.

Он постучал о дверной косяк, тем самым прося позволения войти. В ответ Анастасия кинула на него беглый взгляд и тут же снова опустила глаза к полу. Расценив это как приглашение, Ферас вошел и сразу направился к самовару. Коснулся его, проверяя жар, и решил, что воду следует подогреть. Засучив рукава рубахи, он взял чугунную кованую лопатку и соскреб на нее несколько пылающих угольков из печи, после чего изогнутыми щипцами принялся осторожно, не торопясь, по одному перекладывать их в кувшин самовара.

Это не могло не привлечь внимания Анастасии: было несколько чудно то, как почти незнакомый ей человек внезапно становится ее отчимом и вот уже хозяйничает в их доме. Но отчего-то увиденное ее успокоило. В который раз она ловила себя на мысли, что присутствие Фераса влияет на нее благотворно, позволяет расслабиться и даже забыть о тревогах. Княжне было очень непривычно ощущать тепло, которое растекалось внутри от мысли, что этот мужчина может заменить ей отца, которого она никогда не видела, — тот умер еще до ее рождения.

Анастасия одернула себя. Невозможно принять в семью человека, зная его совсем недолго. Другое дело — утрата кого-то по-настоящему близкого: это происходит в одночасье. Большая несправедливость, и судьба вынуждает почти каждого испытать подобное.

Тем временем Ферас уже выставил на стол три горшочка с сушеными травами. Один был с черным чаем, другой — со смородиновыми листьями, а третий — с мелиссой. Деревянной ложкой он отсыпал в чайник по горсточке из каждого горшочка и установил его на самовар. Наконец Ферас наклонился и подул в поддувало, разгоняя жар углей.

Он обернулся к Анастасии и потер руки. Ему хотелось утешить падчерицу, но слова не находились, поэтому пришлось начать с самого простого.

— Чаю?

В ответ Ана слабо кивнула, а Ферас облегченно улыбнулся. Второлице разлил напиток по белым чашкам, расписанным по бортикам синим узором, и поставил их на стол. Анастасии еще не доводилось пробовать чай из подобного сочетания трав. Она вообще плохо разбиралась в съедобных растениях и благодарно принимала то, что делала из них Ярослава.

— Очень вкусно, спасибо, — со всей вежливостью отозвалась Ана.

— Всегда пожалуйста, — Ферас широко и тепло улыбнулся. — Расскажешь, что произошло?

Анастасия не стала долго думать и, дивясь своей честности и открытости, поделилась всем, что очень долго копила в душе.

— …Амелия ведь даже не знает его. Совсем. Он вскружил ей голову, а она… Она и рада ее потерять, — закончила Ана.

— Почему ты думаешь, что она потеряла голову? Понимаю, слишком скоро, но…

— Вот именно! Это ведь не перстиец, а вообще неизвестно кто! Как можно вверить себя тому, кого совсем не знаешь?

— Это ее выбор.

— А вдруг она ошибается?

— Это ее ошибка.

Воцарилось молчание. Ферас внимательно глядел на Ану, даже забыв о своем чае. В нем боролись две сущности: та, что насмехалась над нелепостью детских тревог, и та, что искренне сопереживала. И пусть он давно вышел из возраста Аны и уже не помнил, что его терзало в ее годы, но мог с уверенностью сказать, что ни в коем случае нельзя внушать девушке, будто ее беды ничего не значат. Переведя взгляд в окно, он задумчиво подметил:

— Удивительная штука — солнце в просперирин: чем ярче оно светит и чем яснее небо, тем сильнее мороз. И с людьми бывает так же. Иногда встречаешь, казалось бы, светлейшей души человека, но нет в нем ни тепла, ни любви.

— Она всегда так поступает, — пробормотала Ана, окончательно решив, что новоявленному отчиму можно доверять. — Поступает как хочет. И ей все равно, что другие подумают.

— Вот как… И что же она такого натворила?

— Однажды она ударила Василия в коленку, потому что ей показалось, что он про нее что-то плохое сказал. А еще сбежала на ярмарку с Дамиром и совсем никого не предупредила.

— Ты беспокоишься о ней.

— Хм-м, — протянула Ана.

Ферасу хотелось защитить ее от всех, оградить от всего. Однако, понимая жестокость этого мира, он был глубоко убежден, что каждый должен сам справляться со своими неприятностями. Святой долг близких — просто оказывать поддержку, быть рядом, несмотря ни на что.

— Знаешь, остается всего один человек, с которым лично ты об этом не разговаривала, — Ферас внимательно смотрел на Ану исподлобья, нахмурив брови. — Если, ты говоришь, твоя подруга так прониклась этим мальчиком, то, может, он совсем не плохой?

— Неплохой, — ответила Анастасия и тут же твердо добавила: — Но и хорошие люди тоже лгут.

Это искренне поразило Фераса и заставило задуматься, как столь юная девица могла прийти к такому умозаключению.

— Поговори с ним. Я уверен, все разрешится. — Он присел рядом с ней на корточки и взял ее руки в свои. — Уверен, он даст ответы на твои вопросы. В конце концов, он же не хочет иметь дело с царевичем? — Ферас подмигнул, ехидно улыбнувшись.

— Поговорю, — Ана уже тоже улыбалась. — Спасибо.

— Это ведь не все, что тебя беспокоит, верно? — мягко продолжил он.

— Все…

— Я понимаю, тебе должно быть страшно. Когда жизнь так круто меняется, немудрено испугаться.

Анастасия недоверчиво покосилась на Фераса, словно не веря, что хоть кто-то способен внять ее тревогам.

— Расскажи мне. Я ни слова никому не выдам, а может, и помогу.

— Мне страшно, — прошептала она еле слышно, опустив голову.

— Что именно тебя страшит?

— Что я… я… — Анастасия помолчала. — Я останусь одна.

— Ана, одиночество не порок, но и не добродетель. Это лишь то, что живет внутри тебя, и если ты позволишь этому овладеть собой, то даже в окружении близких будешь чувствовать себя покинутой. — В глазах Анастасии сверкнули слезы, которые Ферас определил однозначно. — Тебе ведь знакомо это, правда?

Ана слабо кивнула, и по щеке ее скатилась одинокая капля.

— Все внутри тебя. И сила, и слабость.

— Я плохой человек.

— Что? С чего ты так решила?

— Я иногда очень плохо думаю. И я… я не хочу, чтобы Амелия когда-либо уходила от меня.

— Ты не плохая. Ты человек. Люди не властны над тем, что чувствуют. И не только люди…

Ферас мягко обнял Анастасию и теперь поглаживал по спине, пока та сотрясалась от рыданий. Так они просидели еще пару мгновений. В дверях вдруг появилась Аделаида.

— Что это такое вы тут делаете?! — воскликнула она.

— Мам, мы с Ферасом говорили. Он помог мне, — ответила Ана, спешно отстраняясь и утирая слезы. — Я тебе потом расскажу, — торопливо добавила она, заметив вопросительный взгляд матери.

Ана поднялась со стула и направилась к дверям. Аделаида задержала дочь и, сжав ее плечи, ласково погладила.

— Милая, Ферас нам не друг. — Она заглянула дочери в лицо, внимательно его изучая. — Он не останется с нами навсегда, и он…

— Он все слышит, — оборвал ее Ферас, не дав ей закончить.

— Тем лучше, — с нарочито нежной улыбкой ответила Аделаида.

— Ты смиришься с моим присутствием. — Второлице поравнялся с Аделаидой. — Ты уже испытываешь ко мне глубокие чувства. Дело за малым. — Он поцеловал обеих в макушки и покинул кухню.

Судорожно втянув воздух, Аделаида удержалась от едкого замечания, хоть его действие и вызвало в ней раздражение… и трепет. Обратив все внимание к дочери, княгиня поцеловала ее в лоб и с тревогой взглянула в заплаканные глаза.