От помпезности дворца по коже бегали мурашки. Предвкушение торжества захлестывало каждого жителя Дивельграда. Ко двору стекались все — от представителей местной знати до простолюдинов и гостей Персти.

Происходящее напоминало сказку. В ярком сиянии сотен свечей, озарявших просторные залы, украшения переливались подобно ручью на солнце, а их блеск слепил глаза. От холода гостей защищали меховые душегрейки, шерстяные тулупы и кафтаны. Одеяния девушек являли собой буйство красок. Особой частью наряда каждой девицы был венец, а замужние женщины носили кокошник на скрытой платком голове. Румяные щеки обрамляли свисающие с головных уборов бусы из жемчуга, малахита, рубинов и яхонтов.

Примечательнее всего выглядели маски, прикрывавшие лица: одни гости перевоплотились в животных, другие — в духов. Состоятельные украшали свои шерстью животных, самоцветами, драгоценными нитями, бедняки же сооружали из того, что имелось под рукой, убирали лентами и сухоцветами.

Во дворе перед дворцом раздавали угощения: похлебки и сладости. Гостей было до того много, что нашлось место далеко не всем: немалому числу пришлось остаться за воротами. Собравшиеся то и дело поглядывали на высокие балконы, где ежегодно появлялся царь и благословлял народ. Однако показавшийся вместо него второлице царя лишь передал слова любви государя подданным и сообщил, что в этом году хворь не позволит Василию подняться, но своим повелением он призывает всех праздновать, как полагается в Светлость.

В торжественной зале дело обстояло куда роскошнее: по обе стороны от деревянного резного трона, украшенного янтарем и частично обитого бархатом, расставили длинные столы, а в мерцании сотни свечей блестели начищенные приборы.

Аделаида в украшенном рубинами кокошнике, Анастасия в образе северной волчицы в голубом сарафане и венце с лазуритами и жемчугом и Амелия в зеленом наряде сокола и венце с малахитами прибыли в числе первых.

По залу разносилось тихое пение ябудеек, отовсюду звучали голоса, шепотки, тяжелые вздохи и приглушенный смех. Все вместе это сливалось в крайне утомляющую мешанину звуков, которые неимоверно раздражали Аду. Горячее нетерпение обуревало ее, едва не вынуждая нервно подпрыгивать и заламывать пальцы, до того ей хотелось убраться из этого места.

Анастасия, будучи тоже не в восторге от разноголосицы и думая переждать самую шумную часть вечера, направилась к расставленным вдоль стен деревянным скамьям с яркими подушками и резными спинками, на которых изображались известные сказочные сюжеты. Но тут перед ней возникла долговязая девица чуть старше Аны с волосами цвета сгущенного молока. Не прикрытое маской скуластое лицо было усеяно веснушками и множеством маленьких шрамов. Карие глаза были настолько большими, что Анастасии удалось отчетливо рассмотреть в них свое отражение.

— Прошу простить меня, не хотела мешать. — Незнакомка улыбнулась, шрамы на ее лице натянулись. Вид был несколько пугающим, даже жутковатым. — Фабиана. — Она протянула руку, растерявшаяся Ана протянула свою в ответ.

Обычно девицы в Персти не жали друг другу руки, предпочитая лишний раз вообще никого не касаться, потому вышло неловко и неестественно, и Фабиана поспешила разрядить обстановку:

— Мы с моим братом Александром недавно прибыли в Дивельград. До чего чудно оказаться на таком торжестве! Брат сказал, вы уже знакомы. Очень мило, что вы пригласили его на свой прием. — Она говорила весело и мягко, и по ее речи было понятно, что они с Александром и впрямь из одних краев. Девица казалась очень дружелюбной, и Ана немного расслабилась. — Похоже, ваша подруга увлечена им…

Анастасия проследила направление ее взгляда и обернулась. Амелия упорно выискивала в толпе одного-единственного человека и, едва пшеничного цвета волосы мелькнули у стены с окнами, не теряя времени, понеслась туда. Внезапно к Александру подошла княжна Рада, обхватила его руку и прижалась всем телом. Он обнял ее за талию и еще больше притянул к себе, а затем нежно поцеловал в щеку, отчего та залилась краской и совсем по-детски рассмеялась.

Отсюда не было слышно, о чем они говорят, но было видно, как изменилось лицо Александра, когда он обернулся. Амелия стояла спиной, но Ана понимала, что сейчас ей должно быть очень больно. Юноша открыл было рот, но не сумел произнести ни слова. Анастасия заметила движение губ Рады и ее снисходительный взгляд. Амелия неловко поклонилась и помчалась прочь из зала со слезами на глазах. В груди княжны неприятно закололо, но, переборов первый порыв броситься за подругой, она решила дать ей немного времени, чтобы привести голову в порядок. Ана повернулась к Фабиане и спросила:

— Что сейчас произошло? Разве он не ухаживал за Амелией?

— Он без ума от нее, — ответила та. — Просто он… необычный человек. Простите, мне нужно идти. — Поймав на себе взгляд виновника суматохи, Фабиана поспешила откланяться.

В поисках Амелии Ана выскользнула в темный коридор и побрела наобум, пока не вышла к теплице покойной царицы. Круглая теплица в укромном углу сада была укрыта стеклянным куполом, который отлично пропускал свет луны; здесь было холодно, но не как на улице. Каменная дорожка вела к прекрасной резной беседке, где Ана и нашла Амелию.

Княжна без разрешения присела рядом и, не произнося ни слова, обняла подругу и прижала ее к себе.

— Он… — всхлипнула та.

— Я знаю, — шепнула Ана, и Амелия разразилась горьким плачем.

Они сидели так достаточно долго. Амелия постепенно успокоилась, хотя лицо и было мокрым от слез. Временами она еще всхлипывала и громко втягивала воздух, чтобы снова не дать волю рыданиям. Анастасия гладила подругу по волосам, а та теребила край своего рукава. Обе молчали, им было спокойно в этой тишине и совершенно не хотелось возвращаться на праздник.

Вид подруги, терзаемой муками разбитого сердца, вызывал у Анастасии боль, но часть ее радовалась: Амелия потерпела поражение в любви, а значит, точно никуда не поедет! Всю жизнь Ане приходилось бороться с этой частью себя, ведь иначе она начала бы творить ужасные вещи… Поток мыслей прервал скрип открывающейся двери.

— Амелия, — позвал голос. — Амелия, вы тут?

Девы не удостоили его ответом. Амелии совсем не хотелось ни с кем говорить, тем более кого-то видеть, но Александр уже стоял на пороге, не решаясь подойти ближе. Вид у него был взъерошенный, юноша дышал глубоко и тяжело. Должно быть, пришлось обежать не одну комнату в поисках… Анастасия не могла оставить это маленькое наблюдение без внимания.

— Я покидаю вас, — произнесла она особенно мягко и поспешила прочь из оранжереи, но, проходя мимо Александра, бросила на него многозначительный взгляд и, на мгновение остановившись, прошипела: — Обидишь ее — клянусь, выдворю из Дивельграда пешком в железных колодках!

Вернувшись в залу, Ана направилась к столам: ей хотелось горячего. Она подошла к самовару и налила две чашки чаю. Отпив из своей, она подхватила приготовленную для Амелии и отправилась в оранжерею, где стала невольным свидетелем того, что для ее глаз и ушей не предназначалось.

— …Право, ерунда, — отвечала Амелия. — Вы не должны мне ничего объяснять. — Она вытерла вновь навернувшиеся слезы. — Моя боль лишь итог собственных наивных ожиданий. А теперь, если не возражаете, я предпочла бы побыть одна…

Александр медлил: было заметно, что ему не хотелось покидать ее, но и навязывать дальнейшие объяснения сейчас было глупо. Поколебавшись еще немного, он все же предпочел дать Амелии самой разобраться в собственных чувствах.

— Как вам будет угодно. — С тем он встал, коротко поклонился и направился к выходу. Услышав за спиной судорожные всхлипы, почти развернулся, но сделал глубокий вдох и покинул оранжерею.

Время шло, но царя все не было, а праздник не мог начаться без него. Погруженная в неприятные мысли, Аделаида даже не замечала отсутствия девочек. Княгиня очень нервничала: это было видно по тому, как она едва заметно теребила конец заплетенных в косу волос и покусывала нижнюю губу. Ее вновь обуревало отчаяние, как это было всегда, когда предстояла встреча с царем.

Ада начала тревожиться еще с вечера. Вчера ее не успокаивали ни запертые двери, окна и ставни, ни задернутые занавески… Комнату княгини освещали камин и свеча на девичьем поставце, кидавшая на ее лицо теплые блики. От ее дыхания огонек исполнял несуразные танцы: то наклонялся вправо, то влево, приседал и подскакивал, кланялся немому зрителю, обиженно покидал сцену, но всякий раз возвращался. Капельки воска скатывались по гладкой поверхности и застывали потеками.

Из старого зеркала смотрело лицо, которое, казалось, принадлежит совсем другому человеку. Те же голубые глаза, лунного цвета волосы, бледная кожа, но что-то было не так… Аделаида взирала на свое отражение не сводя глаз и почти не моргая. Она смотрела так долго, что воображение начало превращать лицо в морду страшного зверя: жуткий оскал с острыми зубами, зияющие пустоты вместо глаз, щеки впали, кожа натянулась…

Ада в мыслях снова и снова переживала мучительные события. Родители еще живы, она еще совсем юная и счастливая — и вдруг решение царя: выдать замуж. Решение, которое разделило жизнь на до и после. Перед внутренним взором вновь стояла она сама — молоденькая Аделаида в подвенечном наряде, вокруг щебетали служанки, доводя ее вид до совершенства. Она была похожа на куклу: такая же нежная и хрупкая, но с решимостью смотрящая в будущее. Вчера же Ада заглянула в полные гнева, злости, обиды, разочарования и осуждения глаза сидящей в зазеркалье женщины. То были ее собственные глаза…

В просторном зале тем временем сгущалось напряжение, передаваясь от одного к другому: все понимали, что царь уже немолод и тяжело болен; все осознавали, что очень скоро он уйдет в мир иной, и очень этого страшились. Втайне сейчас каждый готовился к трагическим известиям.

На тронном возвышении показался распорядитель празднеств. Он молча оглядел присутствующих. Когда многоголосие толпы начало понемногу утихать, он громко произнес:

— Царь Василий Мстиславович из рода Сигурдичей!

На несколько долгих мгновений народ затаил дыхание, и наконец царь явил свой величественный лик. Передвигался он медленно, от монаршей осанки остались лишь воспоминания. Под локоть его поддерживал второлице. Он усадил Василия на трон и, раздав несколько поручений прислужникам, удалился. Аделаида не к месту вспомнила байку об опростоволосившемся после, который решил, что второлице — наместник и правая рука государя. Несмотря на звучную должность, это был всего лишь наперсник и доверенный слуга, иметь которого царю предписывал обычай. Однако нынешний помощник умудрялся держаться с таким достоинством, да и самим Василием считался незаменимым, что чужеземцы путались неспроста. Она проводила Фераса взглядом и вновь сосредоточилась на царе.

— Рад всех вас видеть, дети мои, — слабый старческий голос государя разносился по затихшему залу. — Пейте, веселитесь, празднуйте. Позвольте мне снова стать свидетелем вашего счастья. Мой дом всегда открыт для вас. Будьте благополучны, и прошу внимание на подмостки. Князь Иван, — Аделаида не знала, как ему это удалось, но ей показалось, что царь слишком громко умолчал слово «благородный», представляя князя Дмитрова, дальнего родственника, которого она по-прежнему и невзирая на все обрушившиеся на их отношения беды считала братом, — настоял на маленьком лицедействе. Это необычно для древнейшего празднества, но, быть может, позже станет доброй традицией.

— Долгой жизни царю! — донесся голос из толпы.

— Долгой жизни царю! — подхватили все и прокричали трижды, с каждым разом все громче, и тут же обернулись туда, куда велел им государь.

Недолгое представление о царевне, чьим сердцем завладел злой дух — повелитель мертвых, — и доблестном богатыре с чистым сердцем вызвало ликование: зал захлопал, вскоре добавились и одобряющие возгласы. Участники представления дружно кланялись, упиваясь мгновением славы.

— Моя княгиня, вас требует царь, — спустившийся с помоста распорядитель подошел к Аделаиде.

— Вот как? Зачем?

— Не могу знать, моя княгиня.

Аделаида, немного выдохнувшая и даже улыбавшаяся во время чудного представления, ощутила еще более сильное беспокойство. Чаще царь благополучно делал вид, будто племянницы не существует, и ее это более чем устраивало. Их взаимная нелюбовь длилась долгие годы, но если чувство Василия подпитывалось презрением, то ее неприязнь проистекала из страха и ненависти.

— Мой царь, — Аделаида поклоном приветствовала властного дядю.

Помутившийся взгляд правителя был устремлен в никуда. Он усердно поморгал и только тогда заметил ее. Аделаиду охватило отвращение, которое она часто испытывала, находясь рядом с этим человеком.

— Моя милая племянница, — прохрипел Василий. — Как ты похорошела… Вылитая моя Ева.

— Спасибо, мой царь, — обескураженно выдавила Ада, не зная, как правильно отвечать.

— Милая моя Аделаида, лишь мы трое остались друг у друга, — царь жевал слова. — Нам стоит забыть давние обиды, согласна? — Он по-старчески тепло улыбнулся.

Княгине стоило немалых душевных сил не ответить дядюшке крепким словцом и не броситься прочь.

— Конечно, мой царь, — она склонила голову, отчего рубиновые и жемчужные бусы на ее венце весело брякнули.

— Ада, ты можешь обмануть любого, но не меня. Я стар и болен, но далеко не глуп.

По спине Аделаиды пробежал холодок. Праздничная духота вдруг сменилась ознобом. То был леденящий страх.

— И в мыслях не было, — Ада изобразила наиболее правдоподобную улыбку.

— Довольно. У меня есть подарки. Те, что для Анастасии и этой проказницы, ее подруги, уже доставили в поместье, а вот твой ждет тебя в комнатах моей Евы. — Василий расплылся в довольной улыбке.

— Вы очень щедры, мой царь. Я обязательно заберу его в конце приема. — Аделаида вновь склонилась, но не успела выпрямиться, как царь рявкнул:

— Нет! Пойди сейчас! Откроешь — поймешь, что делать.

Аделаида мысленно нервно усмехнулась: ведь знала, что от дядюшки не стоит принимать подарков, притом не ожидая подвоха.

— Как пожелаете, мой царь.

Она вновь поклонилась, ловя себя на том, что делает это не из уважения, а из страха и неловкости, и поклялась никогда впредь не склонять голову более того, чем требуют приличия. Ада медленно двинулась назад, не смея повернуться к царю спиной, и уже собиралась избавить себя от его общества, когда тот добавил без тени улыбки:

— Не подведи меня, моя милая Ада. Ты знаешь, что тогда бывает.

Вздрогнув, Аделаида молча скрылась в массивных дверях. Оказавшись в тишине, она прислонилась к стене и судорожно вздохнула. Стоило ей на миг забыть истинное лицо любимого дядюшки, как тот вновь обнажил клыки.

Отлично знает. Она прекрасно помнит, что ей не позволили даже попрощаться с мамой. Помнит резкий, отрывистый голос, помнит приказы, помнит стражу подле дверей. Помнит лицо отца, когда пришло известие о смерти Сив, его посеревшие губы, помнит, как он осел на пол… Только себя она тогда не помнит. Какими были в то время ее глаза — глаза будущей матери, овдовевшей и осиротевшей за несколько месяцев? Тогда ли стали они такими, какими она их видела в зеркале вчера?