Войцехт велел разжечь не один, а целых пять костров. Клетка стояла между двумя из них и неплохо обогревалась. Женщины вылезли наружу, и их яркие глаза напоминали Даору спинки жучков. Несмотря на опасения Ишары, разбойники по очереди отвели женщин в лес, не задержавшись ни с одной из них. И немудрено: Войцехт приказал всем держаться начеку и не терять время впустую. Сегодня он не пил, что должно было напрячь подручных даже больше, чем его напряженная манера разговора. Они не спорили со своим главарем, не пытались, как обычно, комментировать его негромкие указания, лишь выполняя порученное.

Герцог, тоже пожелавший размять ноги, вышел из клетки сразу за Аланой, так, что девочка не могла его видеть. Убедившись, что ночь не разрезают ее крики и что со стороны, в которую ушли они с Клешней, не раздается шорохов и стонов, он обошел костры, проверяя, не ошибся ли Войцехт в ритуале. Но нет, пентаграмма была нарисована его топором на удивление прямо и без разрывов, костры располагались ровно на углах, и на сочленении лучей Войцехт разместил плошки с водой, металлом и камнем. Ровно в центре пентаграммы выступала из сухого мха неровная каменная плита, также известная ритуалистам всего мира как Каменный стол.

Женщинам повезло, что глухой передний край повозки, упиравшийся в крупы лошадям, скрывал от них испещренный штрихами и потемневший от крови базальт, иначе они бы бросились биться о стены клетки, не заботясь о собственной сохранности, такой ужас внушило бы им это зрелище в свете огня. Герцог был здесь не впервые и знал, как вид ритуального стола действует на людей, хотя сам подобный страх представлял себе очень смутно. Ритуалы он не любил, предпочитая не участвовать в том, что могло вплести в чужой заклинательный узор его силу как плату, но присутствовать на жертвоприношениях, разгадывая их механизм, ему приходилось. Каменный стол ничуть не изменился за последние триста лет.

Войцехт, от старания высунув язык, чертил углем знаки на своем огромном голом пузе, иногда смачивая головешку слюной. Герцог с некоторым удивлением обнаружил, что и тут Трубач не ошибался, точно следуя лежащим перед ним инструкциям. Возвращаться в клетку герцог не стал, расположившись у чаши с мелко наструганным металлическим ломом в самом центре пентаграммы, так, что ноги его почти касались бурой плиты.

Вернувшаяся Алана осмотрела место, где он сидел раньше, с каким-то страхом, потом высунулась в еще открытую дверь так далеко, как могла, и наконец нашла его глазами. Она посмотрела на него удивленно, но ничего не сказала, снова залезая в клетку под крики Клешни, и даже улыбнулась себе под нос. Даор не понял, чему она обрадовалась: неужели тому, что с ним оказалось все в порядке? Он с удовольствием отметил, что она больше не дрожит. Девочка последние несколько часов была какой-то странно тихой и молчаливой, и герцогу почти хотелось, чтобы она снова заговорила с ним в своей простой и заботливой манере, но Алана молчала весь путь к месту ритуала и сейчас тоже не сказала ни слова.

Стоило ей устроиться в клетке, а двери — с грохотом захлопнуться, Войцехт подозвал Мышь и что-то прошептал ему на ухо. Громила кивнул и, закинув топор за спину, обнажил болтающийся на поясе меч. Герцог Даор нашел глазами девочку, следившую за Мышью с нескрываемым страхом. Она все поняла куда раньше Ишары, села между дверью и женщиной, храбро закрывая ту своим маленьким тельцем, и упрямо смотрела на блестящий кусок стали, не сдвигаясь с места. Герцог шевельнул пальцами, создавая воздушное плетение, которое могло бы незримо укрыть упорную защитницу обреченных, если бы Мышь промахнулся, но оно не понадобилось: головорез поднял Алану за платье одной рукой и отшвырнул со своего пути, не церемонясь, но и по-своему аккуратно. Созданный Даором щит смягчил ее падение, и девочка прыгнула на занесшего меч Мышь со спины, но бандит легко вывернулся из неумелого захвата и вытащил ее из клетки, отчаянно сопротивляющуюся и растрепанную, швырнул на землю. И снова воздух сделал приземление безболезненным, но Алана попала в тиски рук Войцехта, как раз подошедшего к клетке.

— Это что? — прогудел он. — Опять ты?

Его лапищи прошлись по телу Аланы, от горла и до промежности, гладя и сминая. Девушка застыла, затем рванулась, оставляя в руках Трубача куски платья. Худые плечи показались сквозь изодранные рукава. Ей пришлось придержать платье на груди, чтобы оно не упало.

— Ты посмотри, какие персики! Да не удержишь, дай-ка помогу!

Даор протянул руку к Войцехту и остановился, напомнив себе, зачем он здесь. Стоявший рядом с бандитом невысокий разбойник по прозвищу Горбач, только что отпустивший комментарий, пошатнулся. Даор наблюдал, как, повинуясь его мысли, воздух в легких напитывается водой, причиняя остряку нестерпимую боль. Горбач схватился за грудь, глаза его вылезли из орбит, он пытался вдохнуть, втягивал воздух открытым ртом, но облегчение не приходило. Войцехт повернулся к нему как в трансе, будто не замечая страданий. Герцог хорошо знал этот рыбий взгляд начавшего ритуал — начатое должно было быть закончено — и только усмехнулся. Сейчас Войцехту было плевать на все, кроме жертвы.

Алана же снова напала на Мышь. Тот, удерживая ее запястья одной рукой, повернулся к главарю:

— Эту куда? Достала. Можно вырублю?

— Не-е-ет, — медленно протянул Войцехт. — С ней аккуратно. Свяжи.

Мышь охотно взял у Клешни растрепанную пеньковую веревку и, заломив Алане руки за спину, связал тонкие запястья, перекинул веревку через один из прутьев клетки и закрепил узел. Теперь она не могла сдвинуться с места, лишь перебирала ногами.

— Послушайте, — начала Алана, не понимая цели Войцехта, голос ее срывался в такт шумному дыханию. — Не трогайте Ишару. Вы же видите, я слушаюсь.

Даор с неудовольствием смотрел на ее отчаявшееся лицо. Еще утром он размышлял, что девочке неплохо бы погибнуть, но сейчас, наблюдая безуспешные попытки защитить примитивную самку и ее малолетнего отпрыска, понял, что смерти девочке все же не хочет. Она была лучше их всех, чище и добрее, смелее, умнее и будто светилась в темноте. Ее неровно обрезанные волосы падали на показавшиеся в разодранном платье острые ключицы, лиф с трудом держался на лихорадочно поднимавшейся груди. Она плакала — не о себе, об Ишаре — и умоляла.

— Трубач, — обратился к Войцехту Мышь. — Ждет десять минут? Я б ее трахнул. Она сейчас на все пойдет.

Но Войцехт, к собственному счастью и счастью Мыши, ответил твердым отказом.

— Тащи сопляка.

Ишара защищала своего сына до последнего, но Даор смотрел только на отчаявшееся лицо девочки, в котором, когда крик женщины оборвался, что-то потухло. Труп Ишары Мышь и Клешня сбросили вниз, и тело покатилось по склону, цепляясь за деревья. Девочка, казалось, не дышала и была бледна как мел. Даору захотелось встать и отвязать ее, успокоить, убив нападавших разбойников, но он остановил себя, разумно рассудив, что время на это еще будет.

Войцехт отнес орущего младенца на алтарь.

И тут что-то произошло, что Даор успел заметить лишь краем глаза. Алана бросилась вперед: веревка, тлеющая алым углем, больше не привязывала ее к клетке, хотя и продолжала опутывать руки. Кажется, девочка применила заговор не специально, по крайней мере, она кинулась вперед очень по-простацки — и была тут же остановлена Даором. Ноги Аланы увязли во мху, она споткнулась и растянулась на мягком зеленом покрове.

Первая капля крови с шипением упала на камень, и гул ветра пронесся среди редких сосен. Использовать сердце коноплянки дальше было опасно, и Даор дезактивировал его, проведя пальцами по запястью, — и тут же столкнулся лицом к лицу с Мышью. Тот согнулся и упал, не успев приблизить к Даору меч, и герцог перешагнул через него, подходя к алтарю. Войцехт заревел как раненый зверь, обнаружив его рядом. Нож в руках разбойника задрожал, вырезаемые на лбу мальчика символы получились смазанными. Герцог поморщился: не хватало еще, чтобы Войцехт сейчас все испортил своими нервными руками.

— Не отвлекайся, — сказал ему герцог мягко, и главарь снова принялся за дело с прежним усердием. Символы на его бурой коже горели синим огнем.

Наверное, девочка подумала, что он хочет помешать Трубачу, раз бросилась наперерез подходившему к Даору Клешне — Клешне, занесшему дубину, Клешне, который должен был умереть секунду спустя. Она оказалась между Даором и опускаемым оружием. Мимолетный миг! Даор успел сплести очередной воздушный щит, поглотивший удар, и тем не менее девочка упала наземь как подкошенная, не сводя непокорных глаз с его лица. Даор шагнул к Войцехту, отшвырнув его от алтаря.

Разбойники подбегали к нему один за другим — и один за другим находили свою смерть, не успев коснуться черного герцога Даора Кариона. Он почти не замечал их, охваченный ликованием близкого триумфа, и лишь прижал девочку ко мху защитным куполом, чтобы и она не попала в общую мясорубку. Очень скоро на поляне стало тихо.

Камень, проявившийся на черном, пах кровью и был на ощупь теплым и влажным. Герцог Даор взял его и удовлетворенно улыбнулся.

— Ты! Отдай мой артефакт! — взревел пришедший в себя Войцехт, раз за разом поскальзываясь на сухой траве. — Отдай, сволочь, убью!

Герцог даже не повернул голову в его сторону. Аккуратно держа норовящий выскользнуть из пальцев кусок теплого камня, он подошел к лежащей Алане и присел рядом с ней. Она посмотрела на него снизу. Взгляд ее метнулся от здоровой ноги, скованной сделанной ею шиной, к рукам, покрытым кровью, а потом — на улыбающееся, уже лишенное иллюзии лицо.

— Что же ты сделал? — прошептала она.

— Завладел кровавым камнем, — ответил ей Даор, протягивая руку, чтобы помочь подняться. — Знаешь, на что способен этот артефакт?

«Ты же мог вмешаться в любой момент!» — читалось в ее глазах.

Она неуверенно поднялась, оглядывая полную трупов поляну. Медленно, следя за ним, как за гремучей змеей, девочка подняла чашу с водой и, подойдя к клетке, прямо через прутья вылила ее на лица спящих девушек. Те заворочались, веки их задрожали. Убедившись, что они просыпаются, Алана обратилась к нему:

— Ты убьешь меня? Или я могу идти?

— Ты теперь свободна, — сказал он тепло.

Она серьезно кивнула. И затем, взяв под уздцы одну из лошадей, шагнула на тропинку вниз. Даор пораженно усмехнулся: ни одна из знакомых ему женщин не поступала так.

Вот так просто, не думая ни секунды, подставилась под удар за незнакомца! А затем, поняв, что ему не нужна была помощь, не бросилась его обвинять, а сохранила достоинство, взяв на себя ответственность за свое решение. Она же была совсем еще девочкой! Почему же повела себя так не по-детски? Герцог был почти разочарован. Он готовился, что она накричит на него, попробует ударить своими маленькими кулачками, — а Алана просто ушла, не глядя на него, будто Даор был пустым местом, раз обманул ее. Не спросила его имени. Ничего не спросила.

На ее глазах он расправился с одиннадцатью людьми, не прикоснувшись к ним, — и Алану это не впечатлило. Не появилось в глазах такой привычной искры болезненного восхищения, которым его окружали женщины ранее. Нет, Алана была разочарована, и она просто ушла. Даор некоторое время смотрел храброй девушке вслед, не желая ее останавливать.

Он подождал, пока камень застыл в его руках, и пошел следом. И когда, казалось, уже нагнал Алану, молнией перед его глазами неожиданно сверкнул портал. Спиралью раскрылись трещины в открытой скальной породе, гора задрожала и посыпалась оползнем, перекрывая герцогу дорогу. Он раздосадованно сжал камень. Конечно, ведь взятая ею лошадь была лошадью Войцехта. Вряд ли тот не носил с собой портальных окон. Все разбойники предпочитали иметь возможность быстро удрать.

Девочка пропала.

Что-то новое внутри герцога Даора подняло голову, ощутилось зудом в непоколоченных ее руками плечах, рыком неудовольствия и одновременно какого-то сладкого интереса прокатилось в груди. Затем черный герцог вернулся к оглушенному, но живому Войцехту. Мысль о том, что грязные лапы этого немытого, воняющего мочой и потом бандита касались теплой и мягкой кожи, оставляли синяки на тонких запястьях и шее, привела герцога в самим им плохо понимаемое бешенство. Он раздробил разбойнику запястья и пальцы каблуками сапог, сломал локти одним мощным ударом, не обращая внимания на крики, и с неудовольствием осознал, что это не прогнало мерзкое ощущение, что ему стоило сделать это намного раньше. И даже смерть главаря, как и смерть всех его подельников, не утолила этого неожиданного голода.

Ее амулет, слишком роскошный для безымянной девушки, нагревался в руках герцога как уголь, только что вытащенный из камина. Вероятно, он принадлежал какой-то потомственной семье шепчущих, но Даор видел его впервые. Он повертел артефакт перед глазами, прежде чем убрать: да, она очень долго носила его, между ними тянулась едва заметная нить связи. А значит, змеиный крест еще приведет его к Алане.