Каждую субботу, проводив в школу дочь и растолкав мужа, она заводила давно осточертевший разговор выходных дней.

– Сидишь здесь, сидишь, – гремела она посудой на кухне, – киснешь в четырех стенах, будь они неладны. Позаперли людей в бетонные скворечники и думают, что у них от этого здоровья прибавится. А на улицу выйдешь – вонь, гарь, машины, как тараканы, туда-сюда, туда-сюда!.. Так и снуют, так и снуют… Господи! Да мы живьем тут пропадаем, в этом проклятущем городе… Генка, ты меня слышишь?

– Угу! – отвечал Генка. Он сидел на краешке ванны, просматривал вчерашние газеты и поглядывал на дрожащую мелкой дрожью стиральную машину. За его спиной вода шумной струей била в ванну, успешно заглушая почти все пассажи жены.

– Это ведь черт знает что! – продолжала Надя. – Человек ведь вконец оторвался от природы. Куда ни глянь – кругом асфальт, бетон да кирпич: ни травинки тебе, ни букашечки… Вот ты, Гена, – повышала она голос, – когда ты в последний раз ходил босиком?.. А?.. Чего молчишь?

– Давно, Надечка, давно, – отвечал Генка. Он перекладывал белье из машины в ванну, загружал новую порцию и снова принимался за газеты.

– Ах, Генка, ты представить себе не можешь, какое это наслаждение – пробежаться босиком по росе, бултыхнуться с разбега в реку… Нет-нет, Генка, ты только представь!

Генка представлял, как она, держа в одной руке картофелину, а в другой нож, поднимает от мойки голову и мечтательно закатывает глаза на потемневший от кухонного жара и чада потолок.

– Ты представь себе: ты идешь росистым лугом, а там пасутся лошади… Ах, какие это прелестные, какие грациозные создания!.. Шелковая грива, пушистый хвост, точеные, стройные ноги, атласные бока. А какие у них большие умные глаза!.. И вот ты вскакиваешь на коня и несешься в простор полей и лугов, навстречу восходящему солнцу, а ветер свистит в ушах, а душа поет, а впереди – розовое от восхода небо, а на нем легкие, розовые облака… Хорошо-то как, гос-споди-и!..

По обрывкам фраз, долетавших до него, Генка знал, что последует дальше, и покорно ждал продолжения. Газеты все просмотрены, новости планеты и дежурный фельетон прочитаны. Сегодняшняя почта будет ближе к вечеру, а то и завтра, как обычно по субботам…

Он сидел на краю ванны, сосал потухшую сигарету и тоскливо ожидал завтрак, который тоже, как правило, по субботам задерживался до двенадцати, превращаясь в обед. Куча грязного белья на полу постепенно перекочевывала сначала в машину, потом в ванну, и он принимался полоскать и выжимать.

– Подумать только! – сквозь плеск воды доносилось до него из кухни. – Мы буквально обворовываем себя! Мы оторвались от природы, и она закономерно мстит нам за это…

Стиральная машина была старая, давно пора бы сменить, да где ее взять. А вплотную заняться доставанием – руки не доходят, другого дефицита хватает… Мотор барахлил, и приходилось, щелкнув выключателем, бить ее кулаком в бок. Машина вздрагивала от гулкого удара и со всхлипом начинала работать: тряслась, дребезжала, плевалась во все стороны хлопьями пены.

– Гена, ты там скоро? Завтрак готов, иди есть.

За столом продолжалось то же самое.

– Борщ варится, на вот, жареная колбаса с вермишелью… Дед мой, царство ему небесное, в восемьдесят четыре года умер, прадед, говорят, чуть ли не до ста лет жил. Нам-то с тобой дай Бог до пенсии дотянуть, а уж что говорить о наших детях… Тебе чай или кисель? Я – кисель… Нет, надо все к чертовой матери бросать и ехать жить в деревню. А, Ген? Поехали к твоим родичам. Дом построим, хозяйством обзаведемся. Помогут-то на первых порах… Я курочек разведу, поросенка возьмем… Вот где здоровая, нормальная жизнь, а, Ген? Ты у меня инженер, будешь в колхозе механизатором. Знаешь, сколько они получают? А я пойду в поле работать, или дояркой, на ферму… А что? Руки у меня сильные, доить смогу, научиться только…

Позапрошлым летом они все вместе были в доме отдыха и как-то раз, когда ходили в горы по грибы, из-за поворота ущелья прямо на них вышло небольшое, голов десять, безнадзорное стадо. Слева была крутая скала, справа – невысокий обрывчик, сплошь заросший низкорослой смородиной и ежевикой. Под ударами поднятого тут же маленького прутика коровы, оттопырив хвосты и обиженно мыча, грузной трусцой пробегали мимо Генки, и только когда они скрылись за следующим поворотом, он, не рискуя даже улыбнуться, вытащил жену и дочь из самых густых зарослей под обрывом.

– А там – чем черт не шутит? – может, и пасеку заведем, мед будем продавать. Сейчас, говорят, можно… А, Ген?

Генка срочно поперхнулся чаем и что-то промычал вместо ответа. Но ответа, собственно говоря, и не ждали.

– Мало того, что мы все хиляки и мозгляки, – монолог катился по раз и навсегда накатанному руслу, постепенно набирая сипу, – мы теряем самое дорогое, что в нас есть – человечность! Мы становимся равнодушными и жестокими, мы не можем больше по нормальному общаться с людьми, такими же, как мы сами, равнодушными и жестокими. Да что – общаться! Мы даже не знаем, как зовут человека, живущего в соседней квартире, дверь в дверь!..

Генка жевал тугую, с загнутыми краями, пережаренную колбасу, и вспоминал по прошлым похожим монологам, что соседка напротив – змея подколодная, типичная аферистка, а муж ее – жирный боров, как ни пройдет, обязательно харкнет на лестничной площадке, что над ними квартира торгашей-ворюг, по которым давно тюрьма плачет, да нет добрых людей, чтоб сигнализировали кое-куда, куда следует, что этажом выше живет одна в двухкомнатной квартире сущая стерва, у которой любовников, что дней в году…

– Наши дети только в телевизоре видят зайца или волка, обыкновенную лису они знают лишь по сказкам да по зоопаркам, где несчастные звери, грязные и ободранные, оторванные от своей окружающей среды сидят по вонючим клеткам. И это называется эстетическое воспитание!.. А нам со всех сторон твердят: надо прививать детям нравственное чувство… Да где же нашим детям взять это нравственное чувство, когда они от рождения оторваны от природы!..

Их Лариска с шести лет принялась таскать в дом всякую живность. То принесет тощего, облезлого котенка, то желтоклювого воробьишку, голубя с повисшим крылом, а то притащит от подружек пару хомячат, ежика или черепаху.

Птицы, как водится, дохли сами на второй-третий день. Котята, как объясняла наутро мать, выпрыгивали в форточку, благо квартира на первом этаже, ежики и хомячки выбирались из коробки и убегали через случайно открытую входную дверь… Вот с черепахами было сложнее. Приходилось долго уговаривать, что черепахам лучше жить там, где у них папа и мама, в других вариантах – детки, и в ближайшее воскресенье они торжественно выпускались на чахлую травку под деревьями соседнего сквера.

Правда, одного из очередных котят решено было оставить.

Полгода пришлось мириться с песком в ящике за унитазом, с истошным голодным мявом по утрам, с подранным тюлем и следами когтей на ножках стола. Но однажды поздним вечером Мурзик поймал мышь. Где он ее откопал, по сей день осталось загадкой, ведь панельный дом не для мышей, он и для людей-то еле-еле приспособлен. Генка прекрасно помнил глаза жены, когда Мурзик, вдоволь наигравшись мышью, вдруг закинул ее прямо на постель, чуть ли не к самому Надиному лицу… Кaк результат, пришлось ему снова брать сумку, а утром снова выяснилось, что и этот котенок выпрыгнул в форточку и убежал к своей маме.

– Да что ты молчишь все! Как чурбан бесчувственный все равно, слова не скажешь! – Генкино ухо уловило новые нотки в устоявшемся тоне. Он даже отодвинул тарелку. Что это с ней сегодня? Все шло, вроде бы, как положено, как заведено испокон века…

– Что с тобой, Надюша?

Надя сидела на табуретке посредине кухни и крутила в руках посудное полотенце.

– Что с тобой? – повторил Генка слегка встревожено.

– Со мной? Ничего! – ответила она, и вдруг глаза ее стали наполняться слезами.

«О-о-ох! – внутренне простонал Генка. – Ну, начинается!.. На работе у нее опять, что ли, неприятности?»

– Что ты молчишь все время, бревно ты неотесанное!.. Да как же это все мне надоело, гос-споди, как надоело, если б кто знал!..

Генка, подавив вздох, встал, откашлялся и затоптался рядом с ней. Слезы уже катились по щекам, выкрики становились все бессвязнее, но тут в прихожей раздался спасительный звонок. Это вернулась из школы Лариска.

Пока Генка помогал ей расстегнуть пальто и снять ботинки, преувеличенно бодрым тоном расспрашивал о сегодняшних успехах, Надя успела умыться и теперь только судорожно хлюпала носом в унисон воде, вытекающей из мойки.

– Вот что, граждане мои хорошие, – Генка легким шлепком отправил дочь умываться и вошел в кухню. – Лариска сейчас пообедает, одеваемся и идем.

– Куда это ты еще собрался? – сдавленным голосом спросила Надя. – Что за дурацкие фантазии, у меня еще борщ не готов. Белье надо развесить. И уборка еще…

– К черту борщ, к черту уборку! Я повезу вас в такое место – закачаетесь!

– В какое место, пап? – в дверях появилась мокрая Ларискина мордашка.

– Цыц, козявка! – Генка быстро повернулся и щелкнул ее по носу. – А ну, переодевайся и живо за стол! Иначе никуда не поедем.

– А, какая разница, – Надя слабо махнула рукой и, опустив плечи, пошла в комнату. – Борщ выключить не забудь…

Лариска успевала все сразу: жевать остывшую вермишель – от колбасы она сразу, видимо, инстинктивно, отказалась – болтать под столом ногами, рассказывать, как отличился сегодня на математике отпетый хулиган классного масштаба Baлерка Панченко, высмотреть, как Генка сунул в портфель полбулки черного хлеба и кулечек с крупной солью.

– Это зачем, пап? – шепотом спросила она. – Мы там тоже есть будем, да?

– Ага! – заговорщески подмигнул Генка. – Только – тс-с!

…Когда они вышли из такси, Лариска ухватилась за его руку и, пока шли к воротам в глухом деревянном заборе, несколько раз споткнулась – так старательно она рассматривала все вокруг.

Они прошли через маленькую калитку, оказавшуюся сбоку ворот, и остановились.

– Это то место? – спросила Лариска.

Генка кивнул.

– А как это называется?

– Ипподром, – ответил Генка и оглянулся. Надя стояла поодаль, губы ее были плотно сжаты. За всю дорогу она не проронила ни слова и сейчас тоже демонстративно молчала.

– Ой, папа, а это что? – взвизгнула Лариска, и Генка почувствовал, как напряглась ее ручонка.

– Это наездник, Лорочка.

– А почему у него телега на двух колесах?

– Не перебивай, дочь. Это не телега, а качалка, а лошадь – рысак… Все расскажу, все. Жалко, сегодня нет бегов, но зато мы пойдем в конюшню. А по дороге я тебе все-все расскажу… Надя, ну что ты? Идем!

Они двинулись по краю беговой дорожки. Ипподром был пустынен, только на противоположном краю, у трибун, кто-то пробовал выезд. На открытом месте ветер стал сильнее, сухая поземка вихрилась впереди и по сторонам.

Генка рассказывал, зачем эти дорожки, что там за трибуны, стараясь находить простые, понятные слова, и радостно отмечал, с каким интересом и восторгом Лариска рассматривала все вокруг.

Он неохотно оставил их вдвоем и забежал на минутку в стоящий на отшибе от остальных строений домик, похожий на контору, с виду тоже безлюдный, хотя над его трубой вился легкий дымок.

– Идем вон туда, – он махнул рукой по направлению среднего приземистого и длинного сарая с маленькими окнами под самой крышей. – Василий сейчас там.

– Это который Василий? – первый раз разлепила губы Надя. Она шла со стороны Лариски и не показывала вида, что слушает его рассказ. – Никитин, что ли?

– Нет. Василий – это конюх здешний.

– А ты откуда его знаешь? – подозрительно спросила Надя.

– Да так, – поморщился Генка. – В пивбаре как-то познакомились. Ну, потом я у него здесь пару раз бывал.

– Ну, понятно, такой же алкаш, как все твои дружки, – заключила Надя. – Ко-онюх! – протянула она иронически. – Ты посмотри – ко-онюх…

Генка покосился на нее, перехватил руку дочери и прибавил шаг. Надя отстала на миг, но тут же догнала.

Они вошли в узкую дверь, проделанную в воротах, словно в гараже, и она замолчала. Со света она плохо различала, куда они попали. Ее поразила пестрота запахов. Странные, отталкивающие и одновременно чем-то притягивающие, они теплыми волнами ходили вокруг. Глаза постепенно привыкали к полумраку, но эти резкие запахи смущали ее…

Пахло живым, вот чем, вдруг сообразила Надя.

Из-за фанерной перегородки вышел мужчина в сапогах, в ватных стеганых штанах, фуфайке.

Генка прошел к нему навстречу, они пожали друг другу руки, поговорили о чем-то. Потом Генка стал их знакомить. Надя улыбалась, как принято в таких случаях, говорила что-то любезное и ничего не обязывающее, а сама прислушивалась к тому, что делалось там, в глубине за перегородкой, откуда шли эти запахи, откуда слышалось шуршание, хруст, негромкое постукивание…

Лариска притихла, тесно прижавшись к матери, и изумленно таращилась туда, вглубь.

– Ну что, – Генка тронул Надю за локоть. – Ну что, пошли, посмотрим.

Лариска мигом ухватилась за его протянутую руку, и смело шагнула рядом с отцом дальше по проходу. Надя оглянулась на Василия. Он остался на месте, только улыбнулся и доброжелательно покивал головой: иди, мол, иди, полюбопытствуй!.. Она нерешительно двинулась вслед за мужем и дочерью, стараясь держаться посредине прохода.

Она шла медленно, словно чего-то опасаясь. Справа и слева открывались небольшие отсеки, отделенные друг от друга не доходившими до потолка деревянными перегородками из толстых некрашеных досок. От прохода-коридора они отделялись двумя мощными брусьями – один проходил почти на уровне лица, другой на метр ниже.

Сразу от входа отсеки были пустые, но вот Генка с Лариской остановились у одного из них, и Надя увидела там лошадь – светло-серую, с небольшими, неправильной формы коричневыми пятнами по телу.

Генка обернулся.

– Ну как? – спросил он вполголоса.

Надя неопределенно пожала плечами.

– Ты понимаешь, в конноспортивную секцию принимают только с двенадцати, но Василий поговорит с тренером, может быть, Лариску возьмут. Года не хватает – ерунда! Возьмут на стажировку, что ли… А пока я с ним договорился в личном плане, неофициально. Она разика два в неделю будет сюда приезжать, помогать ему ухаживать за лошадьми… А, Лариска? Как? Будешь ухаживать?

– Я? Ухаживать? – Лариска с трудом оторвала взгляд от лошади. – Правда, пап?

– Ну, конечно же… Если хочешь, конечно.

– Я?.. Да?.. – захлебнулась Лариска. – Ой, папка, как здорово ты придумал! Конечно, хочу!.. А мне на ней позволят покататься?

Генка наклонился, поставил портфель, подхватил ее под мышки и приподнял над полом.

– Ну, конечно же, малыш! Будешь себя хорошо вести – обязательно покатаешься! Так ведь, а, Надя? – Не дожидаясь ответа, он поставил Лариску, открыл портфель, отломил кусок хлеба и, обильно посыпав его солью, протянул дочери. – На, покорми лошадку. Они очень любят черный хлеб с солью. Как ты – пряники.

– А можно? – Лариска перевела глаза с отца на мать.

Надя хотела что-то сказать, но Генка легонько приобнял ее за плечи и ободряюще кивнул дочери:

– Давай, жми!

Лариска медленно вытянула руку с куском хлеба на ладони и, оглядываясь на родителей, несмело двинулась вперед. Лошадь переступила с ноги на ногу, фыркнула и потянулась к девочке, кося глазом – большим, влажно поблескивающим. Вскинув головой, она вытянула губы и легко, аккуратно подхватила хлеб, тихонько всхрапнув при этом.

– Лорка, назад! Назад, ты что делаешь, она тебе руку откусит!

Надя вырвалась из Генкиных объятий, неловко подбежала к дочери и, дернув за пальто, оттащила в проход. Лошадь громко фыркнула, прядая ушами, шарахнулась вглубь стойла, ударив дробно копытами по мягкому соломенному полу.

Прижав к себе ничего не понимающую Лариску, Надя торопливо, суетясь, ощупывала, словно слепая, ее руки, плечи, гладила по голове и все старалась спрятать ей под вязаную шапочку выбивающуюся прядь светлых волос.

Потом, не выпуская дочь, обернулась, кривя рот:

– Ты что, обалдел?! Ты что, хочешь, чтобы она калекой на всю жизнь осталась? С ума сошел, ей Богу, с ума сошел, вот ведь послал черт дурака-отца! За лошадьми родное дитя ухаживать посылает! Ну не придурок ли, скажите, люди добрые! Чтобы она за ними всякое дерьмо, навоз убирала, это ж надо такое!.. Связался с пьянчугой, конюхом вонючим, лучше сам иди с ним на пару навоз выгребай, чем дочь посылать! Эта компания как раз по тебе…

Генка повернулся, сунул на ходу руку растерянному Василию и, выйдя на морозный воздух, несколько раз глубоко вдохнул. Потом закурил и, не оборачиваясь, заложив руки в карманы пальто, вразвалку зашагал к автобусной остановке.

В городке, где он родился и вырос, старая, древняя до седины лошадь возила в единственный магазин товар с железнодорожной станции. Раз в неделю, а то и в две, она возила водку, и тогда за подводой еще при погрузке выстраивалась очередь мужиков. Лошадь выступала медленно, спокойно, и по мере того, как подвода, груженная ящиками, проезжала по улицам, к ней пристраивалось все больше и больше народа. Они шли молча, деловито, по двое, по трое в ряд, и издали процессия походила на похоронную, только без музыки, без плача и причитаний.

Возчиком работал Генкин дядя по матери – могучий мужчина лет пятидесяти. Иногда он давал Генке вожжи, а сам, набычившись, полный достоинства, грузно восседал рядом, чувствуя себя в этот момент самым значительным лицом в городке.

А нынче водки опять по всем магазинам – залейся…

В десять часов Генка с трудом выбрался из-за стола и, пошатываясь, пошел в комнату дочери на вечерний поцелуй. Лариска высвободила из-под одеяла руки, обняла его за шею и сказала тихо, в самое ухо:

– Пап, ты знаешь, у лошадки такие теплые, мягкие губы… Она взяла у меня хлеб и так щекотно-щекотно поцеловала ладошку – ну прямо совсем как ты сейчас.