Конечно, намного приятней было бы шагать по городу с ружьем в чехле за плечами, будто заправские охотники, но оно было, разумеется, разобрано и лежало в Ленькиной большой спортивной сумке. Патронташ с двумя десятками патронов, еду и пару болотных сапог нес Сережка.

На семичасовой трамвайчик – маленький речной теплоходик – народа было немного.

Мальчики, спустившись вниз, прошли на корму.

Дизель оглушающе ревел, вода струилась рядом, только руку протяни, и убегала сплошной серой лентой, вставая за кормой взбитым до пены буруном. Чуть заметно сдвигались назад далекие берега, сизый дымок выхлопа зябко прижимался к воде. Изредка, подхваченный ветерком, он попадал в их маленький закуток, и мальчики с удовольствием вдыхали запах не полностью сгоревшей солярки.

Чайки резкими криками попрошайничали за кормой, подлетали к самому флагу, разевая острые, жадные клювы. Сережка вытащил кусок хлеба, и они с Ленькой, усевшись на узенький фальшборт ногами к воде, стали бросать им маленькие кусочки.

Солнце стояло уже довольно высоко, когда мальчики вышли к озерам. У рощицы, взбежавшей на небольшой холмик, они присели собрать ружье. Внизу на многие километры расстилалась заболоченная равнина с частыми голубовато-зелеными глазками открытой воды.

Патронташ Сережка нацепил на себя, а ружье великодушно протянул Леньке.

– На, ты первый. Только пошли быстрее, а то здесь народ ушлый, управятся и без нас. Вон, глянь!

На всем открытом пространстве то тут, то там вспыхивали и мигом рассеивались белесые дымки. Ветер дул мальчикам в спины, и выстрелов не было слышно.

По осыпающемуся склону они быстро сбежали вниз на податливую, кочковатую землю.

– Знаешь, что, – Сережка огляделся. – Пойдем-ка лучше краем. А то еще напоремся на егеря.

Всюду стояли копны. Маленькие озерца-баклушки были обкошены до воды, только вокруг озер побольше камыши оставались высокой и ровной стеной.

Внутри зарослей стало пыльно и душно, паутина липла к лицу и рукам. В горле запершило. Мальчики изо всех сил старались сдерживать кашель, боясь спугнуть уток под берегом, а плотные, жесткие листья предательски громко шуршали, крепкие стебли сухо скрежетали, терлись друг о друга.

Под ногами захлюпало.

Ленька оступился и одной ногой почти по колено ушел в старую, с обвалившимися краями, глубокую колею от колесного трактора. Черная жижа запузырилась, издавая такую густую болотную вонь, что Леньку чуть не стошнило. Он на ходу попытался очистить жижу с брюк, загребая ногой осоку, но только размазал по штанине. Кеды наполнились водой.

Закинув ружье за спину, Ленька старался не отстать от мелькавшей впереди голубой куртки. Сережка в своих сапогах шел и шел вперед, уверенно раздвигая высокие крепкие стебли, словно просачиваясь между ними…

Ленька взял ружье наперевес и в тех местах, где камыш немного расступался, вскидывал его в пустое небо, представляя, что там пролетает стайка ладных, красивых, как на картинке, уток. Потом он прицелился в Сережку.

– Руки вверх!

Тот обернулся и крикнул сердито:

– Ты что, обалдел? Убери!

– Чего это ты? – недоуменно спросил Ленька, опуская ружье. – Оно же не заряжено.

– А то! Раз в году и палка стреляет.

– Я же прекрасно помню, что там патронов нет, – упрямо возразил Ленька. – Вон они все, у тебя.

– Дубина ты, вот кто. Это тебе не жеваной бумагой из трубочки плевать, это оружие. – Сережка явно говорил с чужих слов. – Усек или повторить?

Ленька слушал, насупившись. Сейчас, конечно, главным был Сережка. Он с отцом сколько уже раз ходил на охоту, а Ленька что – из рогатки по воробьям…

Ни на этом, ни на соседнем озере уток не было. Ребята выбрались на открытое место и остановились отдышаться.

Вдалеке раздался выстрел: «Б-бах!».

«Дымный порох», – с удовольствием от сознания своей способности определить это, подумал Сережка.

«П-пау-у!»

«А это уже бездымный», – он посмотрел в сторону выстрелов, потом на Леньку. Тот на Сережку. И, загоняя подальше мысли о егере, они зашагали навстречу непрекращающейся пальбе.

К новому озеру сквозь камышовые заросли Ленька шел теперь впереди. Блеснула вода, и он услышал громкий Сережкин шепот:

– Сто-ой!

Сережка потянул его за рукав, и он послушно присел.

– Гляди!

У противоположного берега, почти в камышах, попеременно окуная головы в воду, плыли три темно-серых утки. До них было недалеко, но они казались отсюда неожиданно маленькими, игрушечными, ну, чуть больше воробья.

– Давай сразу дуплетом, из двух стволов! – срывающимся голосом прошептал Сережка. – Ну, давай!

Дрожащими руками Ленька взвел курки. Они звонко клацнули, и у Леньки оборвалось сердце. Он перевел дух, стал на одно колено. Камышинки впереди мотались под ветром, заслоняя уток, а Сережка гундел и гундел:

– Подожди, пока они кучкой не соберутся, и – дуплетом…

– Да заткнись ты! – не выдержал Ленька. – Знаю!

Руки устали, ружье так и ходило из стороны в сторону.

«К черту! Не уйдут!» – Ленька осторожно положил ружье и, не обращая внимания на отчаянные жесты друга, несколько раз глубоко вздохнул, потряс внизу расслабленными кистями рук, словно в тире, и снова поднял двустволку. Стволы дернуло вверх, зазвенело в ушах. Сквозь дым он видел, как хлестко ударила дробь посреди стайки, как взвились в небо и прошли за противоположные камыши две птицы.

– Е-е-есть! – ликующе завопил Сережка, поднявшись в рост.

Ленька встал и посмотрел вперед. Там, у берега, где только что плескались утки, что-то чернело. Сережка сильно ударил его по плечу:

– Ну, давай пять! С полем!.. Тебе бы, конечно, самому ее достать, ну да ладно, сплаваешь за моей.

Он быстро разделся догола, ухая и коротко вскрикивая от холода, побрел напрямик через неожиданно мелкое озеро и там победно поднял над головой темную тушку.

– На! – Он кинул утку Леньке под ноги и, скользя по илистому берегу, выбрался на траву. – Видишь, белые залысины у клюва? Лысуха… Так себе дичь, не здорово котируется, но – ничего, вкусная. Эх, зря ты не дуплетом! Ты бы всех троих положил.

– А я не дотямил, – Ленька присел и осторожно, одним пальцем, потрогал начинающую остывать утку. – Я ж к мелкашке привык.

– Ну, лады, прячь в сумку. Смотри, не измажься… Хотя нет, уточка чистенькая, прямо в голову. Молодец…

На следующих озерах Сережка дважды стрелял по одиночным уткам. Первый раз он промахнулся, а вторая утка, отчаянно забившись на воде, ушла в камыши.

– Эх-ма, собаку бы, – сокрушался Сережка. – Вот и у отца так же: одну добудет, а три подранка уйдут.

– А потом?

– Что потом… сдохнут там – всего и делов. Ни себе, ни людям.

К середине дня они почувствовали усталость.

На берегу очередного озера оказался маленький, на двоих, шалаш-скрадка, ловко сложенный из рогоза и камыша. Мальчики забрались в него, представляя, как они сидели бы здесь сегодня утром. Рассвет бы чуть-чуть брезжил, туман слоями ходил бы по озеру и медленно таял, а у дальнего берега, вон из-за того жиденького ивняка, выплыли бы штук десять уток и поплыли бы прямо на них…

Ленька глянул вверх и застыл: чуть в стороне над их головами кружила утка.

– Стреляй!

– Погоди! – прошипел Сережка. – Дай сядет!

Птица кружила, присматриваясь.

Со всех сторон звучали близкие и далекие выстрелы.

Она с самого восхода, оторвавшись от стаи, металась над знакомыми местами, но всюду ее встречали оглушающе резкие звуки, огонь, дым и сноп чего-то непонятного, проносящегося в воздухе рядом – горячего и смертельно опасного. А на воде снова был грохот, снова огонь, дым, а это горячее и смертельно опасное взрывало, вспенивало воду необычно кучной и сильной малёчьей стайкой.

Она делала круг за кругом, присматриваясь, потом вдруг резко повернулась на крыле и ушла в сторону.

– Эх, ты-ы! – Ленька сплюнул с досады. – А еще – «я-я, охо-отник»!

– Да и Бог с ней! Подумаешь! – оправдывался Сережка. – Ну, не села если… А влет стрелять – хуже нет. Все равно бы не попал.

Они выбрались из скрадки и решили дальше не идти, отдохнуть здесь. Поели, напились теплого чая из термоса и привольно раскинулись на мягкой куче рогоза в узкой прогалине зарослей.

– А вовремя твоему бате подвернулась командировка.

– Не говори, Лень! Он прямо взбесился, ведь первый раз открытие охоты пропускает.

– Ничего, мы вместо него…

– Главное, чтоб не узнал.

– Не боись, не узнает.

…Стоял конец сентября, почти середина осени, но солнце не по времени припекало. Ветер проходил верхами и сюда, к ним, не доставал; воздух, полный пыли, запаха гнили и прелого листа, был по-летнему горяч и душен. Высоко-высоко, за колыхающимися коричневыми набалдашниками рогоза, за переплетающимися под ветром узкими листьями, за маленькими, редкими облачками, белыми и плотными, как кусковой сахар с оплывшими краями, виднелось немыслимой глубины небо.

Ленька смотрел на него, словно из колодца, и от этого оно казалось еще выше, еще недосягаемей, еще более манящим. Невидимые птички пересвистывались неподалеку, на разных нотах гудели, пролетая, какие-то жуки. Не хотелось ни шевелиться, ни думать. Было просто здорово и хорошо.

Если бы всегда вот так все внутри наполнялось покоем и радостью, легко, как сейчас, кружилась голова от бесконечной глубины неба, от незнакомого, сильного, терпкого запаха, от легкой, хорошей усталости, от сознания своего присутствия в этом мире… От чего-то еще очень важного, но вряд ли объяснимого, поскольку сам Ленька, может быть, даже не догадывался о нем, хотя смутно чувствовал это «что-то»…

Маленький паучок на невидимой паутинке опустился Леньке на щеку. Он смахнул его и приподнялся на локте.

Сережка лежал рядом на спине, отвернув в сторону лицо, и легонько посапывал. Ленька пощекотал травинкой ему шею. Сережка попытался отмахнуться, потом дернулся и сел, мотая головой.

– У-ух! – сипло сказал он. – Разморило на солнышке.

– Пошли, Серега, четвертый час.

Собираясь, они еще раз полюбовались добычей, прикидывали на руке, и опять сошлись, что она чуть больше двух килограммов.

Сережка старался не выказывать зависти.

– Новичкам всегда везет – это закон. Я вон, помнишь, в прошлом году, в седьмом классе еще, сел первый раз играть в «очко». И выиграл – почти пять рублей!

На открытом месте сразу посвежело. Отдыхом охота как-то сразу закончилась. Ребята шли, дурачась и пересмеиваясь.

– Ленька, ну и психи же мы! Что, так и понесем домой патроны?

– А вдруг утка?

– Ну, давай парочку оставим на всякий случай, – согласился Сережка. – Сколько еще у нас?.. пара, две… четыре… одиннадцать штук.

Ленька огляделся.

– Жаль, бутылок нет. О, давай в газету! Прицепим к камышам и постреляем.

Они вытряхнули из газеты остатки продуктов и, наколов ее на сухие камышинки, развернули плашмя, словно мишень.

– Орел! – сунув руку в карман, сказал Ленька.

– Решка!

Монетка, взлетев серебристым мерцающим шариком, плотно легла на влажную землю.

Ленька зарядил оба ствола и отошел к брошенным сумкам. Отдачей сильно толкнуло в плечо, правый нижний угол газеты смяло и – разнесло в клочья.

И вдруг Ленька увидел, как метрах в пятнадцати что-то черное, большое, оттолкнувшись от земли, тяжело поднялось в воздух, махая громадными крыльями, и медленно потянулось прочь по-над кочковатым, скошенным полем. Это черное вот-вот должно было скрыться за стеной камыша, и Ленька, не раздумывая, повел стволами в его сторону, снова затаил дыхание и, прочно уложив межствольную планку прямо между мерно ходящими вверх-вниз крыльями, нажал спусковой крючок.

Птица рванулась, завалилась набок и пошла вниз, к земле, боком планируя на огромных крыльях.

Ленька облизал внезапно пересохшие губы, бросил ружье и, спотыкаясь, кинулся вперед, туда, где птица черным ковром накрыла землю.

Большой коршун, залетевший сюда из левобережных степей, лежал, неловко заломив крыло, и подрагивал другим, свободно распущенным; поднятая голова поворачивалась резкими рывками, то одним, то другим глазом рассматривая подбегающих мальчиков. Жухлые пучки травы около него были забрызганы кровью.

– Ух, ты, громадина какая! – Ленька в восторге затоптался на месте, не решаясь подойти ближе. – Мы из него чучело сделаем, а?

– Стой, ему надо голову свернуть! – Сережка сделал шаг вперед и нагнулся над коршуном. Тот ударил крылом и зашелся в клёкоте, еще больше взъерошив перья. – Ах, черт! Его и не ухватишь никак. Вот клюв-то, глянь!

– Брось, Серега! Сам сдохнет.

– Чего-о? – обернулся Сережка. – Подранка всегда добивать надо, чтоб не мучился.

Он склонился над птицей и снова отпрыгнул.

– Кусается, зараза! – Он показал Леньке руку.

– Ого, до крови!

– Нет, это его. Измазался просто.

Они стояли и смотрели на коршуна.

– А ты молодец! Прямо влет его. Влет – не каждый может.

– Ага! – кивнул Ленька.

Коршун подтягивал и снова распускал крыло, дергался всем телом, пытаясь сдвинуться с места, шипел, клёкотал и не сводил с них круглых, ярко-желтых глаз.

– Слушай, Лень, тащи ружье, – протянул руку Сережка.

Ленька сбегал за брошенным ружьем и, замедляя шаги, подошел к коршуну.

– Стреляй, – Ленька отдал ружье и, затаив дыхание, следил за другом.

Сережка пучкам травы обтер приклад, зарядил стволы. Потом отошел метров на пять, прицелился и опустил ружье. Оглянулся, отступил на несколько шагов и снова прицелился.

Дробь кучно ткнулась в землю рядам с птицей. Потоком горячего воздуха ее отбросило в сторону, перевернув на спину. Она слабо дергалась, стараясь перевернуться, помогала себе целым крылом, неловко выворачивала голову, пытаясь держать ее прямо, и так же, как раньше, не спускала с мальчиков глаз. Теперь они смогли разглядеть ее брюхо, поросшее мелкими, мягкими на вид, пестрыми перьями, мощные лапы грязно-желтого цвета, поджатые под самое брюхо, и грозные, полированные когти.

– Давай ты, – сказал Сережка, – я опять промажу.

Ленька закусил губу и подошел поближе.

Коршун перестал двигаться, он смотрел на него одним глазам, по-прежнему неловко вывернув голову. Ленька целился чуть вбок, чтобы только задеть голову дробью. Но стволы дрогнули, и с четырех метров он увидел, как впился в светло-серое с коричневым брюхо весь заряд. Ему показалась, что он услышал даже тупой звук, с которым ударились о перья дробины, и глухое чавканье, когда они вошли в тело птицы, раздирая его на клочья…

Ленька сделал шаг, другой, и остановился, глядя на плоскую кучку коричнево-черных перьев, потом наклонился и кончиками пальцев потянул на себя что-то, похожее на крыло. Оно поддалась неожиданно легко, и Ленька увидел два помятых, с изломанными перьями, крыла, целые, без единой царапины грязно-желтые лапы с острыми когтями на скрюченных пальцах, и голову, бессильно лежащую на земле, с глазами, заплывшими белой, непрозрачной пленкой. Больше ничего не было… А то, что было, соединялось друг с другом какими-то белыми ниточками, жилочками, а между ними была рваная, липкая пустота…

Ленька не слышал, как подошел Сережка. Только почувствовал, как он тронул его за рукав.

– Пошли, Лень, а?.. Пошли, опоздаем.

Они суетливо разобрали ружье, кинули в сумку патронташ с оставшимися патронами и, не оглядываясь, пошли, почти побежали навстречу заходящему солнцу.

У пристани они умылись, привели себя в порядок – молча, лишь изредка бросая самые необходимые слова: «У тебя трава в волосах», или: «Повернись, отряхну»…

На теплоходике они сидели опять внизу на корме, слушали гул двигателя и молчали. А в городе, поднявшись на крутой берег, сунули друг другу руки, пробурчав: «Пока!» – и разошлись на разные остановки.

Ленька приехал к себе уже в сумерки и только у подъезда вспомнил про утку в сумке.

Крадучись, он прошел в дальний угол двора, где стояли ящики для пищевых отходов, и, вздрагивая при каждом шорохе, выбросил туда свою добычу.

Он поднимался лифтом на пятый этаж, а в ушах стоял горловой клёкот раненой птицы, и он видел, как вместе с клёкотом у нее из клюва вырывались маленькие ярко-красные капельки. И глаза – круглые, неподвижные и пронзительно-ясные – все время останавливались на Леньке…