Из физкабинета в учительскую надо было пройти весь коридор, спуститься вниз, перейти по переходу в старое здание и снова подняться на второй этаж.

Константин Петрович держался у стены, привычно избегая слишком тесного контакта с шустрыми молекулами, выплеснувшимися из классов по звонку.

В учительской, как всегда на большой перемене, было тесно и шумно.

Он поздоровался, осматриваясь, сунул журнал на место в ячейке и прошел в соседнюю комнату. Обе Гали – англичанка и химичка – и старшая пионервожатая Машенька сидели на диване, перед ними верхом на стульях восседали учитель русского языка Николай Федорович и математик Олег Витальевич. Миша-физкультурник выбрал местечко поближе к Галине Яковлевне, пристроившись в неудобной позе на диванном валике, и что-то с увлечением рассказывал, бурно жестикулируя.

– Привет всей честной компании! – Константин Петрович любил обратить на себя внимание. – Мария Васильевна!.. Галина Петровна!.. Галина Яковлевна!.. – Перед каждой он вытягивался в струнку и щелкал каблуками, резко склоняя голову на старый офицерский манер. Пожимая руки мужчинам, так же манерно продолжил: – Итак, господа, докладаю новый анекдот… Едет, значит, ковбой по прерии…

День складывался неплохо. Два урока – в восьмом «а» и в десятом «а» – прошли удачно, самому понравилось.

Сегодня он был явно в ударе. С удовольствием он видел, как приветливо улыбнулись, приподнявшись навстречу, Олег Витальевич и Николай Федорович, как просветлело личико Галины Яковлевны, а Галина Петровна с Машенькой как-то по-особенному оживились. Ему было приятно, что Миша помрачнел, стушевался, полез за спичками и прикурил дымящуюся сигарету.

Анекдот был, прямо сказать, не ахти, но смеялись все. Он сунул руку во внутренний карман.

– Следующим номером нашей программы… Галочка, вот тeбe контрамарочка! – и сам засмеялся неожиданно забавному сочетанию слов.

– Ой! – Галина Яковлевна всплеснула руками, щеки ее порозовели. – Костя, неужели достал?

Константин Петрович делано смущенно потупил глаза.

– Я же обещал.

– Спасибо, Костя, вот спасибо!

– Начало в семь тридцать, я за тобой зайду. Надо вот только цветы где-то раздобыть – все же премьера.

– Цветы, я думаю, тоже не проблема, а, Константин Петрович? – Миша разглядывал желтенькую бумажку с затейливым росчерком. – Простые советские люди повсюду творят чудеса. Личная ложа директора…

– Миша, завидовать вредно, – наставительно сказал Константин Петрович, отбирая контрамарку. – От этого увеличивается печень, и желчь разливается по всей периферии телесной. Кроме того, я работал – в поте лица. Я скакал на горячем скакуне, размахивал острым холодным оружием и ползал на брюхе под перекрестным артогнем.

– Ладно, ладно, – Миша не стал ввязываться в пикировку. – Ты Дюймовочку видел?

– Нет.

– Она тут тобой сильно интересовалась. Приказала отловить и доставить пред ее светлые очи.

– Вот черт! – Константин Петрович посмотрел на часы. – Так, звонок через четырнадцать минут… Придется идти сейчас, у меня сегодня семь часов подряд и ни одного «окна».

3авуч Татьяна Васильевна, по школьному Дюймовочка, была в кабинете одна.

– А-а, Константин Петрович, проходите, садитесь, пожалуйста. – Она сняла очки, и устало потерла глаза толстенькими пухлыми пальчиками. – Константин Петрович, я хотела узнать, как обстоят дела с радиофикацией, у нас в плане мероприятий, как вы помните, стоит пятое ноября. – Она многозначительно похлопала по бумагам на столе. – Ответственный – вот, пожалуйста, Еремин Ка Пе.

– С этим все в порядке, Татьяна Васильевна, – у Константина Петровича отлегло от сердца. Кто знает, что взбредет в голову курирующего завуча в конце четверти. – В четверг занятие радиокружка, я запланировал первую пробу. Проводка вся сделана, навесим с ребятами по этажам громкоговорители и будем проверять.

– Я вас прошу, Константин Петрович, отнеситесь к этому мероприятию со всей серьезностью, пожалуйста. На следующей неделе, как раз пятого, у нас торжественное собрание. Будет Нина Михайловна. Не исключено, что кто-нибудь и из гороно. Сами понимаете…

– Да-да, я понимаю. Все будет в порядке.

– Прекрасно… И еще, Константин Петрович. У меня нет прикидки по вашему классу.

– Не знаю, Татьяна Васильевна, я еще вчера сдал.

– Да? Странно… Впрочем, я посмотрю еще раз.

Нацепив очки, она принялась перелистывать бумаги.

Константин Петрович тоскливо смотрел на нее, едва возвышавшуюся над столом, хотя на кресле лежала специальная подушечка, а под ногами стояла скамеечка – Татьяна Васильевна росточком не вышла. Высокая прическа шишкой призвана была добавить несколько сантиметров, но делала ее обширную фигуру настолько комичной, что даже учителя не звали ее иначе как Дюймовочкой. За глаза, конечно.

– А-а, вот она. Извините, Константин Петрович. Та-ак, что мы тут у вас имеем… Отличников, разумеется, нет, ударников… два, четыре… Ну что ж, для первой четверти приемлемо… Ого! Константин Петрович! А это что такое?

– Где, Татьяна Васильевна?

– Здесь! В чем дело, почему Петрова не в ударниках?

– Она много пропустила в этой четверти. Олег Витальевич не может аттестовать по геометрии больше чем на «три»… А вообще-то, посмотрите, у нее четвертных больше пятерок, чем четверок.

– Вот-вот, Константин Петрович! В том-то и дело! Тут вы, согласитесь, явно не доработали. Петрова девочка способная, я ее немного знаю. Ваша задача состояла в том, чтобы этой тройки у нее не было. Поговорите с Олегом Витальевичем, с самой Петровой, с родителями… Я понимаю, вы человек молодой, педагог не слишком опытный, второй год как со студенческой скамьи, так сказать. И класс этот у вас только первый год. Кстати, класс хороший, благополучный, работать с ним легко. Вот и поработайте… Эльвира Григорьевна на него, знаете, нарадоваться не могла… А Петрова, учтите, это два-три процента к общей успеваемости класса. Не забывайте, пожалуйста, об этом. И я думаю, если вам во второй четверти поработать, как следует, еще с тремя-пятью учениками, класс может выйти в школе на одно из первых мест.

Она значительно посмотрела на Константина Петровича.

– Да, я учту, Татьяна Васильевна. Я поговорю с Олегом Витальевичем, мы что-нибудь придумаем. Но, понимаете, – он замялся. – Петрова опять сегодня не пришла. Болеет, видимо.

– Сходите домой, проведайте. Поговорите заодно с родителями.

– Хорошо, Татьяна Васильевна, я схожу. Тем более, они на собраниях не бывают, я их даже не видел ни разу.

– Вот-вот, познакомитесь… А сейчас идите, Константин Петрович, уже звонок. И не забудьте, пожалуйста, о радиофикации.

Завтрашний вечер был занят, предстояло вести в театр Галочку – Галину Яковлевну, поэтому он решил не откладывать визит к Петровой в долгий ящик, хотя порядком устал. Пообедав в школьной столовой, Константин Петрович у себя в физкабинете написал планы уроков на следующий день и уже в сумерках вышел на воздух.

От школьной колготы шумело в ушах.

Идти было недалеко. Он довольно сносно знал этот район, потому что здесь некогда жила одна девушка из их группы. Судя по номеру, дом Петровых стоял где-то неподалеку от ее дома.

Константин Петрович сделал небольшой крюк, чтобы зайти за сигаретами.

Он вошел в магазин и остановился в нерешительности. В штучном отделе нетерпеливая толпа, больше всего боящаяся, что вот-вот наступит семь часов, активно завязывала мелкие стычки и мимолетные скандальчики. Вновь подходившие в очередь не становились, а сразу прилипали к плотной толпе, которая периодически взрывалась и выбрасывала из своих глубин счастливого обладателя двух бутылок.

В пачке оставалось еще с пяток сигарет, и Константин Петрович вышел из магазина, решив заглянуть на обратном пути, уже после семи.

Он немного поплутал, кружа среди одинаковых, словно яйца из-под одной курицы, домов, пока не выбрался на магистральную аллею микрорайона.

Листья мягко пружинили, толстым слоем покрывая асфальт. Каждый шаг выжимал из них с присвистом воду. Редкие фонари почти не давали света, во всяком случае, они смутно освещали только верхушки голых деревьев, а сюда, на тротуар, не попадало ни кванта.

Час пик прошел, прохожих почти не попадалось. Все сидели по домам, наступил всеобщий час ужина и телевизора.

Константин Петрович свернул за аллеей вправо. Впереди замаячила, переходя от одного края тротуара на другой, тощая фигура. Она остановилась под фонарем и Константин Петрович, приглядевшись, узнал мужичонку из штучного отдела, который на его глазах, сопя и задыхаясь, прорвался от прилавка сквозь барьер широких спин на волю…

Мужичонка достал из кармана бутылку, поднес ко рту. Посмотрел сквозь нее на свет фонаря, еще раз приложился, отмечая пальцам на бутылке ему одному ведомую порцию. Утерся рукавом, шумно выдохнул и, спрятав бутылку, стал чиркать спичками, прикуривая.

Проходя мимо, Константин Петрович басом спросил:

– А в трезвователь не хочешь, миляга?

Мужичонка резво пригнулся и, не оборачиваясь, прыгнул куда-то в сторону, мгновенно пропав из вида.

«Развелось алкашей, черт бы их драл, – брезгливо подумал Константин Петрович. – И, небось, ни одного патруля на весь микрорайон».

Через несколько домов он уткнулся в нужный ему. Тридцать девятая квартира была на втором этаже.

Ветер – слабый, сырой, осенний – приятно холодил разгоряченное лицо, но, скользя по открытым ногам, проникая сквозь платье, сплошь мокрое спереди от выжатого белья, заставлял ежиться.

Верка неторопливо, отдыхая, развешивала последнюю порцию и неслышно, про себя, напевала что-то без слов, без определенной мелодии. Просто мурлыкала, что на ум приходило. Вечер выдался неплохой, хоть сыро. Дождь кончился еще днем, небо постепенно освобождалось от туч. Звезды еще не появились, но небо становилось все выше и выше, словно тучи уносились куда-то вверх, в космос. А раз ночью дождя не будет, к утру белье может высохнуть. Это хорошо, не надо будет развешивать на кухне и в ванной.

Верка неслышно скользнула в комнату и вернулась на балкон в наброшенном пальто.

«Быстро я управилась, – подумала она, устраиваясь на ящике с картошкой. – Еще семи нет. Вот и хорошо, сбегаю сейчас к Наташке, узнаю, что по алгебре и по русскому».

Деревья почти все облетели и размахивали под ветром голыми ветвями-прутиками совсем рядом с балконом. Свет от фонаря падал на них, мокрые ветви лаково блестели.

Воздух был удивительно хорош. После душной, жаркой и влажной ванной с каждым вдохом исчезала, проходила усталость. Здесь пахло холодной сыростью, прелым листом, бодрящей осенней свежестью. Изредка налетала струйка воздуха, несущая легкий дымок тлеющих в костре опавших листьев…

Сохнущее белье вберет в себя этот букет, и когда внесешь его в комнату, распространит вокруг тот аромат чистоты, свежести и чего-то тонкого, легкого, от чего на душе беспричинно становится грустно и хочется почему-то плакать – не от горя или обиды, не от чего-то плохого, неприятного, а просто так. Слезы эти, если позволить им вылиться, заберут с собой весь хлам, скопившийся на душе, и становится тогда легко, радостно, немножко стыдно от того, что плакала, но все равно легко и радостно…

Хорошо сидеть вот так после целого дня работы, зная, что почти все дела на сегодня переделаны, осталось совсем-совсем немного. Сидишь, отдыхаешь, ты одна, во всем свете одна, вокруг тихо-тихо, уютно-уютно. Только немножечко холодно ногам.

Верка подтянула под себя ноги, укрыла полой пальто… Кожа на ладонях сморщилась, стала шероховатой и чуть горела – от воды, мыла, грубого полотнища, которое нужно было крутить и выжимать.

Осень. Поздняя осень.

Дворникам много работы, везде не успеть. Листья лежат на тротуаре – черном, блестящем – и толстым слоем покрывают лужи. Туда лучше не наступать: выжатая, словно из губки вода так и брызнет во все стороны. Но это даже приятно, если сапожки не текут. Позавчера Верка смогла, наконец, сходить в мастерскую. Дрянные сапожки, детские, для шестиклашек. Сверстницы ее давно ходят в обуви на каблуках, совсем взрослой, а ей приходится донашивать сапожки, купленные года три назад. Они уже малы, потому, наверное, порвались…

Ну да ладно, об этом думать запрещено!..

Верка вздохнула. Ну и пусть! Вот закончит она восьмой класс, а в училище будет получать стипендию. Тогда она купит Ваську теплую, хорошую куртку, Насте пальто и ботиночки, а уж потом настанет ее черед – замечательные сапожки: темно-коричневые, чуть блестящие, на высоком толстом каблуке, с золотистой застежкой-молнией. Они так здорово будут облегать ногу, будут такие ладные, без единой морщинки, и тогда ноги у нее сразу станут стройными и красивыми, не хуже, чем у Тины Карасевой из восьмого «в»…

Верка вздрогнула, из квартиры донесся звонок, потом еще один. Кто-то пришел. Ваську и Насте рано, да и до звонка они не дотягиваются. Кто бы это?

Она повесила на вешалку пальто и открыла дверь.

Константин Петрович не сразу узнал свою ученицу в этой простоволосой девчонке, одетой в длинное, не по росту, мешковатое платье, в каких-то бесформенных галошах на босу ногу.

– Вера?.. Здравствуй.

– Ой, Константин Петрович! Это… это вы?

– Можно к тебе?

Верка молча кивнула.

Константин Петрович перешагнул порог и закрыл за собой дверь. В прихожей сразу стало темно, как во всей квартире.

– Я сейчас!

Верка метнулась куда-то, в кухне загорелся тусклый свет, и она снова появилась перед ним. – Вы извините, у нас тут лампочка перегорела.

– Вот, решил тебя навестить. Ты болеешь?

– Константин Петрович! – Верка сникла и сделалась даже как будто меньше ростом. – Константин Петрович… Вы извините, пожалуйста. Я не знала, что вы придете… Я…

– Ну вот, что ты, Вера! Я же не ругать тебя пришел. Хочу посмотреть, как ты живешь, с твоими родителями познакомиться. И вообще…

– Вы… вы проходите, снимайте пальто. Давайте, я вам помогу, вот сюда, сюда… Не разувайтесь, не надо, я еще не убиралась. Только стирку закончила, хотела убраться, да не успела. Не снимайте, проходите так.

– Так ты не болеешь?

Верка молча мотнула головой и закусила губу.

Константин Петрович некоторое время смотрел на нее.

– Хорошо, об этом потом, – он улыбнулся. – Ну что, Вера, показывай, как живешь.

– Константин Петрович, вы… вы извините, вы проходите пока на кухню, я сейчас… я мигом.

– Пожалуйста, пожалуйста! Ты – хозяйка, я – гость.

Сорокаваттная лампочка, болтающаяся на голом шнуре под потолком, освещала убранство кухни: обшарпанный допотопный холодильник, кухонный стол, служивший, видимо, и обеденным столом, и сервантом, и хранилищем для продуктов, потому что больше ничего из мебели на кухне не было. Газовая плита, да раковина, да три табуретки, да полочка над плитой, занятая кастрюлями…

Константин Петрович встал под форточкой и закурил в замешательстве.

Не слишком много пришлось ему повидать квартир его учеников, но и не так уж мало – иногда шикарные, как мини-дворцы, иногда скромные до убогости, до нищеты, но убогости тщательно скрываемой и нищеты маскируемой. Здесь же… И еще одно. Каждая квартира имеет свой запах, то респектабельный и значительный, под стать хозяевам и обстановке, то простой и незамысловатый запах жилья, запах приготовляемой пищи. Но такой устоявшейся в воздухе кислятины встречать ему не приходилось. Даже сигарета и открытая форточка не помогали.

В углу под раковиной, у мусорного ведра, валялся маленький жестяной грузовичок с отломанным кузовом. Константин Петрович подумал, что в этом доме, видимо, есть еще маленькие дети.

– Вы извините, Константин Петрович, что я вас оставила. – Верка причесалась и переоделась в школьную форму. – Вы садитесь, пожалуйста.

– Спасибо. Ты не возражаешь, что я курю?

– Нет-нет, пожалуйста, курите. Я привыкла.

Константин Петрович окинул ее внимательным взглядом и увидел то, что не замечал в школе: слишком короткое, тесное форменное платье, аккуратные заплатки на локтях, старенькие, много раз чиненые туфли, обветренные руки с грубой, не по годам, кожей. Складочки у губ, совсем не девчоночьи. И глаза – странные, не детские, но еще и не взрослые…

Он сидел, молча курил, не представляя, что говорить.

Больше всего ему хотелось сейчас встать и уйти. И вернуться сюда потом, подготовившись, настроившись психологически. То, с чем он шел сюда, улетучилось, смысла говорить о каких-то там оценках, пропусках уроков и тому подобной чепухе он совершенно не видел. Он чувствовал здесь совсем другой мир, в котором абсолютно не ориентировался. Мир этот явно чужд Константину Петровичу, а потому непонятен. Вторгаться же в него со своими словами и понятиями было нелепо, неуместно.

Константин Петрович запоздало пожалел, что не поговорил предварительно с Эльвирой Григорьевной, бывшей классной руководительницей этого класса. Днем он лишь заглянул в журнал восьмого «а», узнал, что отца Веры зовут Василием Архиповичем, он кочегар в ЖЭКе, а мать, Лидия Кузьминична, работает санитаркой в санэпидемстанции и старше отца на четыре года…

Верка сидела на табуретке, чинно сложив руки на коленях, настороженно поглядывала на Константина Петровича, пряча от него глаза. Константин Петрович встал, прошелся по кухне, стряхнул пепел в раковину.

Указав на поломанную игрушку, спросил:

– У тебя кто, сестренка или братишка?

– Сразу двое, – Верка улыбнулась. Несмело, но улыбнулась. – И сестренка, и братишка, Васёк и Настенька. Они близнята, пять лет им.

Она слегка оживилась, села свободней, раскованней. Разговор о брате и сестре был ей приятен, она отвечала охотно и обстоятельно.

– А где же они?

– Они позже придут. Они у нас в круглосутке, домой забираем в среду и пятницу. А утром в четверг и в понедельник снова в садик. Он неподалеку, дорогу переходить нигде не надо, они сами ходят. Большие уже, – она опять улыбнулась, став снова той самой Верой Петровой из восьмого «а», которую привык видеть Константин Петрович.

Раздался стук в дверь – громкий, настойчивый. Похоже, стучали ногой.

– — Вот и они! – Верка вскочила с места. – А я думала, они после садика еще погуляют. Я сейчас… можно, Константин Петрович?

– Да-да, конечно.

Верка мигом скрылась в прихожей. Щелкнул замок, открылась дверь, и Константин Петрович вдруг услышал мужской голос:

– А-а, это ты! Ну-ка, помоги!

Из прихожей донеслась возня, что-то глухо ударило в стену. Верки слышно не 6ыло, раздавался только властный и прыгающий мужской голос, то громкий до крика, то снижающийся до неразборчивого бормотания: «Что?.. Я тебя спрашиваю! Мать где?.. Спит? Я ей покажу спать! Я покажу, как мужа не встречать!.. Верка, стервь, а ну, быстро ее сюда!.. Что?.. Зачем пришел? Я его звал?.. Да ты мне рот не затыкай, назатыкаешься у меня! А ну, давай его сюда!.. Почему на кухне? Почему на кухне, я тебя спрашиваю! Уважаемый гость – и на кухне!.. В залу веди, в залу!.. Нет, постой, я сам!»

Из темноты прихожей показалась щуплая фигура, и хоть пальто и шапки на нем не было, Константин Петрович с удивлением узнал того мужичонку, что уже дважды попадался ему сегодня на пути.

«Однако, бог троицу любит!» – ошеломленно подумал он.

Мужичонка остановился на пороге, повертел головой из стороны в сторону, словно у него затекла шея, и уставился в упор на Константина Петровича.

– Здравствуйте, Василий… э-э… Архипович.

– Здрасьте, наше вам… Учитель? А? Или врет Верка…

– Нет, она не обманывает, я ее классный руководитель.

– А-а, ну ладно тогда, здорово!

Константин Петрович сделал шаг вперед, пожал вялую, влажную руку и представился.

– Идем в залу, чего тут-то, – с пьяной властностью заявил Петров. И отшатнулся к стене, развинченным жестом приглашая Константина Петровича пройти. Константин Петрович шагнул мимо него по коридору, но дорогу заступила Верка.

– Извините, Константин Петрович, – она опять стала незнакомой, совсем не школьной. – Извините, там… там не прибрано.

Константин Петрович только улыбнулся, как улыбаются люди, не знающие, что сказать, а Петров уже подталкивал его в спину:

– Идем, идем, ничего… Брысь с дороги, стервь! – это уже было адресовано дочери.

Константин Петрович перешагнул порог темной комнаты и остановился. Новые ароматы ударили в нос. Верка осталась где-то позади. Петров пробирался вдоль стенки к выключателю, бормоча: «Счас, счас, айн момент!..»

Константин Петрович на мгновение зажмурился, а когда раскрыл глаза, увидел перед собой большую комнату, казавшейся еще большей из-за такого же скудного убранства, что и кухня. Стол у окна, диван с грудой тряпья, ободранный платяной шкаф, какая-то дерюга на полу, несколько стульев… В комнате, даже такой, чего-то не хватало, а чего – Константин Петрович никак не мог сообразить. Чего-то такого, необходимого и обязательного… А-а! – вдруг понял он. Телевизор! Не было телевизора. На стене висел черный ящичек ретрансляционного однопрограммного приемника – и все…

Петров подошел к дивану. Константин Петрович вздрогнул: на диване лежала не куча тряпья, как он подумал вначале, а укрытый невообразимым одеялом человек, которого Петров силился поднять.

– Ты, вставай! Давай, ну!.. Эй, вставай, гости у нас!

Человек не отзывался, не реагировал на щедрые тычки, словно прирос к дивану. Петров присел с ним рядом.

– Счас, – он мельком взглянул на Константина Петровича. – Я счас, все будет в ажуре.

Он снова повернулся к спящему, но вдруг резко нырнул головой вперед за торец дивана, невидимый от двери. Константин Петрович невольно подался вперед, словно хотел подхватить его, но тот уже разгибался с ликующим видом. В руке он держал, как разглядел Константин Петрович, едва початую бутылку.

– А ну ее к черту, – Петров, покачиваясь, подошел к Константину Петровичу. – Пусть себе дрыхнет. Пошли на кухню, поговорим… Во! – он показал свой трофей и скомандовал: – Айда!

И тихонечко, чуть ли не на цыпочках, направился из комнаты, по пути выключив свет.

…Константин Петрович сидел на скрипучей табуретке перед граненым стаканом, до половины наполненным темно-красной мутной жидкостью. Он был растерян и ясно понимал это. Он искал и не находил выхода из нелепейшего положения, в котором вдруг очутился, отлично понимая всю нелепость своего положения.

– Ну, за знакомство, значит, – Петров стукнул своим стаканом о его и медленно, морщась, выцедил вино. Вытирая рот, сказал: – Ты чего? Ну, давай!

– Спасибо, извините, я не пью.

– А? – не понял Петров. – Это как? Больной, что ли?

– Н-ну, почему больной… На работе не пью.

– Во, дает! – Петров изумленно уставился на него. – Какая тут тебе работа?

– Василий Архипович, вы, наверно, не поняли. Я учитель, классный руководитель вашей дочери. Пришел ее проведать и с вами поговорить.

– Ладно, учитель, пей!.. Рассказывай, что она вытворила.

Константин Петрович поднял стакан.

– Да нет, ничего она не натворила. Все в порядке, Василий Архипович. Я ее могу только похвалить. Хорошая, добросовестная девочка, учится хорошо, в поведении примерна…

– Верка! – не слушая Константина Петровича, крикнул Петров. – Верка, поди сюда, жив-ва!.. Ну, садись, рассказывай отцу, почему к тебе учителя домой ходят. Двоек, небось, нахватала? Или, это… стекло разбила? А?

– Василий Архипович! – Константин Петрович крутил в руках стакан и никак не мог заставить себя взглянуть на тихую, тоненькую фигурку в школьной форме, робко присевшую на краешек табуретки. – Может, пусть Вера идет, занимается своими делами… Вера, ты уроки на завтра выучила?.. Нет? Ну вот, пусть идет, учит уроки, а мы с вами…

– А-а, так ты еще уроков не учила? Значит, за тобой из школы приходят, а ты уроков не учила? Родной отец за тебя краснеть должен, да?.. Жив-ва, неси дневник! Слышь, кому говорю!

– Константин Петрович… – Верка подняла бледное лицо. – Константин Петрович…

– Василий Архипович, вы слышите? У меня к Вере никаких претензий нет. Ни-ка-ких! Понимаете?.. Я пришел поговорить с вами, познакомиться, так сказать.

– Ага! – Петров повернулся к Константину Петровичу. – Ага! К ней у тебя, значит, никаких npетензиев нет. Ага, понятно… У тебя, значит, ко мне претензии. Ну, давай, валяй!

– Собственно, какие у меня к вам претензии могут быть… Собственно, тоже никаких.

– Heту?.. Ну и ладно. Тогда выпьем. – Он снова наполнил свой стакан и выжидающе посмотрел на Константина Петровича.

– Василий Архипович, я же говорил…

– А-а, брезгаешь? Это ты чего ж, в гости пришел, а выпить со мной брезгаешь?

Он перегнулся через короткий стол.

– Давай, чего там!.. Давай-давай!

Константин Петрович нерешительно поднес стакан ко рту, отхлебнул глоток.

«Мама родная, да ведь во все трубы трубили, что эти „чернила“ больше выпускать не будут!»

Но тут из комнаты вдруг раздался истошный вопль:

– Верка, падлюка, куда бутылку дела?

Верка вздрогнула, а Петров сразу сник, руки его беспокойно зашарили по столу. Он ухватил полупустую бутылку, вскочил, заметался по кухне, снова поставил ее на стол и, махнув рукой, тихо выругался. В комнате продолжался крик, что-то с шумом упало. Петров нерешительно потоптался и, махнув еще раз рукой, пошел туда.

Он появился через минуту, таща под руку маленькую, ему под стать, тучную женщину с неподвижным, одутловатым лицом. Та мутно глянула на Константина Петровича и тяжело осела на подставленную Веркой табуретку. Петров быстро достал из стола третий стакан, плеснул в него из бутылки и сунул в руку жене.

– Ну, будем! – сказал он, неуклюже подмигивая Константину Петровичу. – За знакомство, значит. – И добавил, обращаясь к жене: – Это, Лидочка, учитель Веркин, видишь? Пришел навестить. Вот мы с ним, значит, и того… взяли у тебя…

Петрова ухватисто и крепко держала стакан. Она слегка запрокинула голову, опершись затылком о стену, и рассматривала Константина Петровича из-под нависших век.

Смотрела она недолго. Взгляд ее переполз на стакан в руке, она медленно, натужено – видимо, нелегко далось ей путешествие из комнаты в кухню – поднесла его ко рту и шумно, с всхлипом, втянула содержимое. Петров пытался сказать ей что-то еще, но глаза у нее медленно закрылись. Казалось, она ничего уже не слышит. Она сидела, тяжело привалившись к стене, и держала в опущенной руке пустой стакан.

– Ну, будем! – Петров осторожно брякнул своим стаканом о стакан Константина Петровича.

– Вы извините, Василий Архипович, мне пора. Я, пожалуй, пойду.

Петров набычился.

– Мне пора, Василий Архипович, – Константин Петрович решил закончить визит по-доброму. – Потом как-нибудь, в следующий раз.

– Ну-у… хоть допей, что ли!

Константин Петрович решительно поднялся.

– Э-эх, учитель! – С надрывом сказал Петров и грохнул пустым стаканом о стол. – Мы ж к тебе по-простому, со всей душой, а ты… Э-эх!..

– Вас-ся! – неожиданно подала голос Петрова. Константин Петрович обернулся к ней. – Вас-ся! – повторила она. – Дай ему в морду. Он нас не уважает.

Она говорила, по-прежнему привалившись к стене и не открывая заплывших глаз.

– До свидания! – Константин Петрович торопливо вышел из кухни. На ощупь он нашел в прихожей пальто и шапку, оделся, промахиваясь в рукава.

Тихой тенью вслед за ним в прихожей появилась Верка.

– Константин Петрович, можно, я вас провожу?

Она накинула пальтишко и неслышно скользнула на лестничную площадку.

– Константин Петрович! – голос у нее неожиданно оказался твердый, решительный. – Я хочу извиниться перед вами за моих родителей… И меня извините, что пропускаю уроки. Завтра я в школу приду, больше этого не повторится. И, пожалуйста… не говорите никому… там, в школе.

Константин Петрович новыми глазами смотрел на нее, как она стояла, выпрямившись во весь свой небольшой рост, гордо подняв голову. Он видел решительные складочки у рта, видел глаза, в которых была взрослая боль, взрослое страдание, взрослое понимание мира, в котором ей приходилось жить… Не того мира, который ожидал Константина Петровича за порогом этого дома, где была светлая, красивая музыка, прекрасные, умные книги, добрые, приветливые люди… а мира своего, невообразимо далекого от мира Константина Петровича, и потому для него нереального, но, зато, наиреальнейшего для нее.

– Вера… – голос его неожиданно сел, и он откашлялся. – Вера, я хочу, чтобы ты знала, твердо знала, была совершеннейше уверена… Я все понимаю. Я хочу, чтобы ты это знала. Ты можешь рассчитывать на меня в полной мере… Понимаешь? Я постараюсь… Нет-нет, я обязательно сделаю все, что будет необходимо…

Он запнулся, увидев мимолетную, горькую усмешку этой почти взрослой девушки.

– Спасибо вам, Константин Петрович. Только мне ничего не надо. Я ничего не прошу, вы не так меня поняли… А за то, что беспокоитесь обо мне, спасибо.

– Вера, Верочка… Это ты меня не поняла! Конечно же, тебе лично ничего не надо, я понимаю. А твоим братишке с сестренкой?.. Твоим Ваську и Настеньке? – вспомнил он их имена и увидел, как дрогнула и покачнулась тоненькая Веркина фигурка.

Он шагнул вперед, подхватил ее за хрупкие, детские плечики.

Верка уткнула лицо ему в грудь и, давясь рыданиями, уже не старалась сдерживаться. Константин Петрович прижимал ее к себе все сильнее и сильнее, ощутив вдруг острое, до боли в сердце, чувство жалости к этому маленькому, беззащитному существу, за которым стояли еще двое, еще меньших, еще более беззащитных… Она была ему сейчас близкой и родной, как сестра… нет, как собственная дочь, попавшая вдруг в жуткую, страшную, неправдоподобную в своей жестокости историю. Он забыл о времени, забыл, где они находятся, он знал лишь то, что необходимо что-то сделать, что-то предпринять, как-то помочь этому ребенку – не завтра, не послезавтра, а прямо сейчас, сию минуту, – и он совершенно искренне верил, что сможет помочь, сможет что-то сделать…

– А-а, так ты еще здесь! – вдруг услышал он пьяный голос и, не отпуская Верку, оглянулся. В дверном проеме своей квартиры стоял Петров, держась за дверной косяк и покачиваясь. – Ага-а! – протянул он, бессмысленно улыбаясь, и внезапно крикнул на весь подъезд: – Ма-ать, а ну, поди сюда! Глянь-ка на учителя и на нашу стервь! Ишь, милуются, падлюки, под носом у родителев!

Константин Петрович отпустил Веркины плечи, но она еще крепче прижалась к нему, дрожа крупной дрожью.

– Константин Петрович, пожалуйста… прошу вас… Ну, пожалуйста, сделайте что-нибудь! Я не хочу, не хочу!.. Константин Петрович, миленький, вы сильный, вы умный, ну, пожалуйста!.. Ведь вы все можете… Я, я… пожалуйста…

Это не шепот, это ее мысли вслух, вдруг понял он.

– Так вот зачем ты притащился! – надрывался в это время Петров. – Вот ты чего по домам шляешься! Огулял девку – и думаешь, тебе все с рук сойдет?.. Люди! Люди-иI.. Смотрите все!.. Э-эй, люди-и!..

– Замолчите, вы! – Константин Петрович сделал движение в его сторону.

Петров отпрянул назад, но вдруг неожиданно проворно выскочил на лестничную площадку и завопил еще громче. Этажом выше открылась дверь, чей-то голос раздраженно спросил, в чем дело, что за шум.

Открылась еще одна дверь, потом еще одна, еще и еще. На площадке сверху и снизу появились одетые по-домашнему люди, мужчины и женщины. Петров суетился, подскакивал то к одному, то к другому, все кричал и кричал несвязно о школе, об учителе, о негодяйке-дочери, о том, что он этого так просто не оставит, он знает, куда пойти, он на всех управу найдет…

Осмелев от присутствия соседей, он подскочил к Верке и Константину Петровичу, схватил дочь за рукав и потащил к двери квартиры. Она не сопротивлялась, только блестела мокрыми от слез глазами.

– Ну, ты, стервь, отвечай! – вопил он. – Давно с ним спуталась, с учителем вашим?

– Вы с ума сошли! – Константин Петрович сжал кулаки. – Вы что болтаете?

– А ты помолчи! – обернулся Петров. – Ты у меня еще попляшешь!

– Вы!.. Вы! – задохнулся Константин Петрович. – Вы отдаете себе отчет…

Он беспомощно обвел глазами вокруг.

Соседи молча стояли, слушали и смотрели. Вот кто-то повернулся и зашаркал по лестнице к себе.

А Петров, осыпая бранью Верку, все старался повернуть ее лицом к оставшимся и захлебывался в крике:

– Смотрите, смотрите, люди добрые, какие учителя нонче пошли! А моя-то стервь его приваживает! Во, девки пошли!.. На старости лет, да такое узнать! Ну, чего молчишь, а? Сказать нечего, а?.. Шлюха! – распаляясь от собственного крика, от неживой покорности дочери, он размахнулся и ударил ее в лицо. Удар был сильный, Верка отлетела в сторону, ударившись о перила, и чуть не упала.

Константин Петрович рванулся вперед, подхватил ее, но Верка быстро выпрямилась и, запахнув пальто, высвободилась из его рук. Не поднимая глаз, она прошла мимо Константина Петровича, мимо соседей, невольно расступившихся перед ней, и вдруг побежала вниз, к выходу, побежала со всех ног… Константин Петрович растеряно проводил ее взглядом и, повернувшись, шагнул к Петрову. Тот попятился и замолчал. Константин Петрович подошел к нему вплотную, смерил взглядом с головы до ног.

– Стрелять таких отцов надо, понял, ты, сволочь? – процедил он сквозь зубы и, сунув руки в карманы, зашагал вниз по лестнице, на ходу грубо отшвырнув плечом зазевавшуюся личность в красной полосатой пижаме.

…В первом часу ночи Константин Петрович, замерзший, обессиливший, остановил такси. Все это время он мотался по микрорайону в напрасных, как он сам прекрасно понимал, попытках разыскать Верку. Он не знал ни ее подруг, к которым она могла зайти, не знал даже, есть ли у нее хоть какие-нибудь родственники в этом городе, которые могли бы ее приютить…

По дороге домой он передумал и велел водителю ехать на железнодорожный вокзал – она могла быть там, среди людей. Но и на вокзале ее не оказалось…

Ворочаясь без сна, он в тысячный раз планировал свои действия завтра, сразу же с утра.

Верка осторожно прикрыла входную дверь и почему-то на цыпочках прошла первую комнату, заполненную булькающим храпом – не было случая, чтобы ей удавалось разбудить этих, когда они в таком состоянии.

Небо действительно очистилось, в смежной комнате от луны было светло. Вот здесь-то надо было вести себя очень тихо.

Светлый прямоугольник касался краешком широкой кровати, где уютно посапывали Васёк с Настей, сползал с нее и расстилался на полу, высвечивая разлохмаченную куклу. Верка подняла ее, осторожно положила рядом с Настей на подушку.

Настя спала на правом боку лицом к тряпичному коврику, собрав ручонки у лица. Васёк раскинулся, как всегда, и сбил ножками одеяло с себя и с Настиной спины. Верка осторожно потянула одеяло. Васёк недовольно засопел, заворочался, но, почувствовав тепло, утих, тоже повернулся на бок.

Верке очень хотелось поцеловать их, но тянуться к Насте надо было через Васька, а он тогда может проснуться. А если поцеловать только его, то тогда Настя, подумала Верка, может обидеться на нее, и она осторожно, ласково провела жесткой ладошкой сначала по щечке Васька, потом по маленькой, пушистенькой головке Насти.

– Баюшки-баю, а-а-а, – тихо, еле слышно прошептала Верка.

В кухне она смахнула тряпкой крошки со стола, прикрутила кран, но вода все равно капала. Привычно закрыла форточку, чтобы не выстуживать ночью квартиру, проверила газ. Потушив в кухне свет, прошла в ванную, задвинула щеколдочку. Помедлив, отодвинула ее, но, вспомнив, что дома Васёк и Настя, снова задвинула.

Сбросив тапочки, легко вспрыгнула на край ванны. Отвязав один конец бельевой веревки, балансируя, прошла к противоположной стене. Пальцы ловко вязали узел.

Верка сосредоточенно примерилась. Все получалось аккуратно и добросовестно, как всегда, как она привыкла. Все было, как надо. Не спеша просунула голову, выпустила поверх косички. Потом внимательно оглядела себя, одернула платье, глубоко вздохнула и, подумав, что надо было выключить свет в ванной, что ему гореть всю ночь, шагнула вперед.

Тоненький всхлип не был слышен дальше коридорчика, а дробный стук маленьких босых пяток по бетонной стене не мог пробиться сквозь храп и бормотание в большой комнате к залитой лунным светом широкой кровати у тряпичного коврика.

Да он скоро и прекратился.

В частном определении суд отметил слабую постановку в школе воспитательной работы среди родителей. Директор и заведующие учебной частью получили в районо по выговору. Классному руководителю восьмого «а» класса тов. Еремину К. П. на бюро райкома комсомола был объявлен строгий выговор с занесением в учетную карточку.