В четверть шестого дверь приоткрылась. Валентин Петрович поднял глаза. Из коридора ему махал Трофимов, инженер соседнего отдела. Валентин Петрович осторожно скосил глаза за начальницу, поднялся и вышел.

– Слушай, Валентин Петрович, ты как сегодня?

– А что?

– Да так… распишем тридцаточку, а?

Весь день на душе было пасмурно, а после обеда снова схватило сердце. И Сердюкова опять придирается. Па графику только на следующей неделе надо сдавать проработанную форму в рабочую группу, а она с утра: «Валентин Петрович, у вас все готово?.. Валентин Петрович, надо бы закончить на этой неделе… Что-то вы, Валентин Петрович, зачастили в коридор. Вроде бы не курите, а по полчаса вас на рабочем месте не бывает…» Все ей объясни, расскажи – где был, что делал… В рай ходил, вот что делал!..

– Ну, так как?

– Да, понимаешь, – замялся Валентин Петрович. – Как-то, понимаешь, не хочется.

– Фу, чудик! Позвони, что задерживаешься, работы по самые уши. Учить тебя, что ли?.. Мы же недолго – шесть секунд.

– А где?

– У Гришки на складе.

– Ну-у, не знаю…

– Давай-давай, что там, – Трофимов стукнул его по плечу. – Нас трое, ты четвертый. Гришка, потом Петр Алексеевич, я и ты. По полкопейки за вист. Ну, я побежал, приходи.

…Пульку закрыли в девятом часу. Гришка-снабженец оказался сегодня на машине, подвез к самому дому, спасибо. Только все равно… Валентин Петрович тоскливо посмотрел на свои окна. Э-эх, опять начнется…

Он прерывисто вздохнул, сплюнул и решительно вошел в темный подъезд.

Дверь оказалась на цепочке, пришлось звонить. Валентин Петрович снимал плащ, а жена стояла рядом в своем любимом шелковом халате с драконами, молчала и смотрела на него тяжелым, немигающим взглядом, который появился у нее сравнительно недавно, и от которого Валентин Петрович чувствовал себя форменным кроликом. Оставалось только уши прижать. Даже когда ну абсолютно не в чем было виниться, он под этим взглядом ежился и торопился перебрать в уме события последних дней.

А, черт!.. Валентин Петрович изо всех сил дернул шнурок.

– Во, глянь! – чувствуя, как кровь отливает от головы, он протянул ей обрывки. – Шнурков нормальных уже не делают, одна гниль. Придется идти покупать с получки.

– Ты чего так поздно? – разлепила губы жена.

– Да, понимаешь, – Валентин Петрович хотел ответить небрежно и деловито, но получилось как всегда заискивающе. – Понимаешь, работы много, задержался. Нам проект скоро сдавать, ты же знаешь.

– Ладно, с кем пил-то?

– Я?!

– Ты, кто ж.

– Не пил я вовсе. Задержался – да. Вот и все.

– Сволочь ты, – не меняя выражения глаз и тона, сказала жена, повернулась и пошла в комнату. Оттуда она крикнула: – Разогревай сам, я для каждого на стол собирать не нанималась!

У Валентина Петровича отлегло от сердца. Слава Богу, пронесло!..

Он, не переодеваясь, стараясь не очень шуметь, вымыл руки, поставил разогревать чайник и жареную картошку, вытащил из холодильника перемерзшее масло. Газеты должно быть на журнальном столике в комнате, но он решил обойтись, лишь бы не показываться лишний раз на глаза.

В комнате кроме телевизионного шел еще какой-то разговор. Слов не разобрать, но голос дочери он расслышал отчетливо и слегка удивился. С прошлой осени, как поступила в ПТУ (в девятый не взяли, на собрании директриса заявила, что нам нужны рабочие, а не инженера), редкий вечер она проводила дома. Кино, подружки, дискотеки, просто погулять по улицам – совсем от рук отбилась. Последнее время мальчики по телефону звонят, новую прическу сделала… Мать ее стала наряжать каждый день чуть ли не как на праздник…

Валентин Петрович не вмешивался, лишь изредка по дороге с работы, встретив ее во дворе, окликал и, когда она, нехотя отделившись от подруг, подходила, спрашивал: «Ну, как дела?» и слышал в ответ неизменное: «Ничего. А как ты?». Он отвечал: «Спасибо, тоже ничего». Возвращалась она, когда он уже спал.

Голоса в комнате пульсировали, почти перекрывали телевизионных затейников. Валентин Петрович потянулся за вилкой, но тут в кухню вошла Светлана. Он поднял глаза.

– Ты что с собой делаешь? – удивленно спросил он.

– Здравствуй, па, – Светлана постаралась улыбнуться, хотя было видно, что только что она разговаривала на повышенных тонах.

– Здравствуй, коли не шутишь… Только все же, что это у тебя на физиономии?

– Где? – она посмотрелась в дверное стекло, изящно нагнув голову сначала к правому плечу, потом к левому. – Ничего.

– Да ну? А глаза, брови, губы… Это еще что такое?

– Ну и что?

– Глаза намазала, брови выщипала… С ума сойти. Рано, дочь, – Валентин Петрович покачал головой.

– Вот еще! – протянула Светлана и пренебрежительно махнула рукой. Губы ее поджались – вылитая мать. – Ну, папа, ты даешь! Все так ходят, а я что?.. Вот еще! – она фыркнула.

– Да-а?.. Н-ну-ну.

«Придется все-таки поговорить с Ниной. Что с девчонкой спорить, тут все она…»

– Послушай, па, – Светлана села напротив, поставила локти на стол и, положив голову на сплетенные пальцы, вдруг улыбнулась, да так, что у Валентина Петровича что-то словно кольнуло внутри.

«Нет, это черт знает что! Ну и манеры, вульгарней не придумаешь. А эта улыбочка!..»

– Сядь нормально, – стараясь говорить спокойно, сказал он.

Светлана послушно переменила позу.

– Па, ты можешь выполнить одну мою просьбу?

– Какую?

– Ну вот… Ты же сам учил, что нельзя вопросом на вопрос, – Светлана выставила вперед пухлые губки, что, видимо, должно было обозначать обиду.

– Светик, я же не знаю, что за просьба. Ты скажи, а я посмотрю, смогу или нет.

– Нет, ты сейчас скажи!

– Света, давай не будем. Ты говори, что ты хочешь, я тебе отвечу.

Из комнаты в своих расписных драконах появилась Нина. Валентин Петрович мельком глянул на жену и снова обратился к дочери.

– Говори, что ты хочешь.

– Ты понимаешь, па, – Светлана подняла на него густо подмалеванные глаза, – одна девочка из нашей группы, Инга Васильева, ты ее не знаешь, предложила мне джинсы…

– На здоровье.

– Ой, па! – личико Светланы просветлело. – Ты согласен, значит?

– С чем? Я что-то ничего не пойму. Ну – джинсы, ну – предложила… С чем согласен?

– Ой, па, ты не представляешь, это же настоящая «фирма», тройной шов и… и все такое…

– А-а, так ты хочешь их купить? – догадался Валентин Петрович.

– Ага, – Светлана опустила голову.

– Так-так… Ну, а мать-то что говорит? – он кивнул на жену.

– Мама сказала, чтобы я спросила у тебя.

– Ну, что тебе сказать… В общем, если мама согласна, я тоже не против.

Светлану словно снесло с табуретки. Она подбежала и порывисто обняла его.

– Спасибо, папочка, спасибо!.. А когда?

– Что «когда»?

– Когда можно купить?

– Ну, я не знаю… завтра, послезавтра. Бери у матери деньги и покупай.

Светлана отпустила его и, стоя рядом, удивленно посмотрела сначала на мать, потом на него.

– Так ведь…

– Что? Бери и покупай.

– Но они… Мам, – она снова повернулась к матери. – Скажи!

– А что я? – Нина пожала плечами. – Твой отец, ты и говори.

– Па! – Светлана совсем по-детски облизала свои карминовые, в помаде губы. – А мама сказала, что ты деньги дашь.

– Вот те на! – Валентин Петрович отодвинул нетронутую тарелку. – Ты же знаешь, что все деньги у мамы. Да, кстати, – спохватился он. – А сколько стоят эти твои джинсы?

– Как обычно.

– Я не знаю как обычно. Сколько?

Светлана дернула плечом и не ответила.

– Пятьдесят? Семьдесят?.. Сколько?

Светлана что-то прошептала себе под нос.

– Что? Я не расслышал… Сотня, что ли?

– Три…

– Что-о?! – Валентин Петрович откинулся на стуле. – Сколько ты сказала?

– Что-что! – неожиданно вмешалась жена. – Что пристал к ребенку? Обычная цена «черного рынка» – фирменные джинсы двести восемьдесят плюс двадцать за доставку.

Валентин Петрович громко рассмеялся.

– Да вы что, граждане! Вы – не того, случайно? Откуда у нас такие деньги?

Нина подошла к дочери и обняла ее за плечи.

– Ну вот, Светочка, ты сама слышала. Денег тебе нет, и не будет.

Светлана резким движением отбросила ее руки.

– Папа, я прошу тебя первый и последний раз в жизни. Мне очень, ты понимаешь, очень нужны эти джинсы.

Она стояла перед ним худенькая, маленькая, совсем непохожая на своих рослых подруг-одногодок… Валентин Петрович на миг растерялся.

– Ты вот что… – Он откашлялся. – Вот что… Сядь, давай поговорим.

Она села на краешек табуретки аккуратно и осторожно, словно боялась, что табуретка под ней развалится.

– Так вот… Понимаешь, дочь, ты уже не ребенок, должна понимать. Я работаю старшим инженером, мать тоже, получаем не так уж и много. Считай сама: чтобы купить эти джинсы, я должен работать два месяца, при этом не есть, не пить, не покупать ничего, не платить за квартиру, за телефон… А нас все-таки трое. Значит, эти два месяца никто из нас не должен есть, пить, не должен ничего покупать… Ты понимаешь?

Светлана кивнула.

– Вот и хорошо, – облегченно вздохнул Валентин Петрович. – Я очень рад, что ты меня понимаешь. Давай сделаем так: ты получаешь стипендию и ее откладываешь. Мы с мамой не берем у тебя ни копейки. Наберешь – купишь себе, что захочешь. Хоть джинсы.

– Пап, – нерешительно проговорила Светлана и оглянулась на мать. – Пап, а может, сделаем так… Я тебе всю-всю стипендию буду отдавать… а ты сейчас дай мне денег…

– Светик, – Валентин Петрович взял ее за руку. – Светик, милая, да откуда же у меня деньrи?

– А мама, – она еще раз оглянулась, – а мама говорит, что у тебя много денег, что ты можешь дать… но не хочешь.

– Что? – Валентин Петрович поднялся из-за стола. – Что ты говоришь?

– Я… я… Это мама говорит…

Нина усмехнулась и оторвалась от дверного косяка, на который опиралась.

– Идем, Света. Ты же видишь, ничего он тебе не даст, он в жизни свою кубышку не растрясет. – Она подняла Светлану с табуретки и, подталкивая перед собой, повела в комнату. На пороге она обернулась: – Подавись ты своими деньгами.

…Валентин Петрович сидел, прислонившись затылком к прохладной стене, и легонько массировал себе левую сторону груди. Валидол помогал со второй таблетки. Жутко хотелось курить. Он не курил уже года четыре, бросал тяжело, долго, зато последнее время табачный дым стал ему даже противен. А вот сейчас… Во рту пересохло, как всегда бывало во время спазм, и на этот раз жутко хотелось курить.

Он сидел в привычном за последнее время оцепенении, несвязно думал совершенно о постороннем, никак не относящемся к той сцене, что разыгралась час назад. Мозг работал сам по себе, контролируя мысли, не допуская ничего, что могло бы вредно сказаться на нем.

Такое бывает. Не со всеми, но бывает, это вырабатывается путем долгих тренировок, думал Валентин Петрович.

Еще он думал о том, что завтра совсем не сможет работать, а каково будет послезавтра, даже подумать страшно. Больничный как минимум на неделю, значит, работу он в срок не выполнит, и начальница по выходе опять состроит кислую мину: «Валентин Петрович, вы у нас рекордсмен по больничным. Если не считать, ха-ха, больничных по беременности и родам».

Хуже нет работать под началом у бабы. Любой, самый паршивый мужик, самодур, дурак, бездельник, кандидат наук – в сто раз лучше самой распрекрасной бабы, пусть она хоть… хоть семи пядей…

В комнате выключили телевизор… Вечер кончался… Светлана принимает душ перед сном… Жена стелит постель…

Он прислушался. Да, так и есть. Хлопнуло разбираемое кресло-кровать. Значит, она ему стелит там, отдельно. Ну-ну… Надоело…

Светланка сейчас ляжет спать, а она придет сюда и начнется следующий акт затасканной пьесы под названием «У всех мужья как мужья, или Как мне не повезло с мужем». Опять придется убеждать, что денег он не печатает, воровать не умеет, спекулировать ему просто нечем… А она, ничего не слушая, будет вполголоса кричать, как умеют жить другие, как ей стыдно выходить на улицу в сапогах, купленных еще три года назад, и в пальто, которое куплено еще четыре года назад, и как ей противно находиться в этом доме-казарме, среди мебели, купленной еще десять лет назад…

А теперь добавится еще кое-что о дочери, которая уже взрослая девушка, а вынуждена ходить в лохмотьях по милости скряги-отца, складывающего деньги в кубышку…

Гос-по-ди-и!.. Да как же все на-до-е-ло-о!.. В кубышку, а?

Валентин Петрович даже застонал от яростного бессилия. Двадцать лет приносить зарплату до копеечки, отдавать ее из рук в руки, и больше никогда не интересоваться, куда она идет, ходить на работу, держа в кармане рубль на обед, не имея возможности даже выпить кружку пива по пути домой, потому что не на что, курить самые дешевые, вонючие сигареты, потому что иначе вылезешь за пределы дневного рубля… Или эти жалкие премии, которые ждешь месяцами, и дрожишь, как бы с тебя не сняли десять-пятнадцать процентов – за опоздание, когда попался на глаза начальству, за задержанную на день против графика работу, или просто так, ни за что, за компанию с другими… С этих премий, что ли, кубышку наполнять?.. Так и премии куда шли? Пальтишко дочери, летний отпуск, выходное платье жене, выходной костюм ему. Да, ему тоже…

Валентин Петрович, прислушиваясь к плеску в ванной, осторожно прокрался в комнату дочери. В сумочке, лежащей на тахте, кроме женских безделушек ничего не оказалось. Он подергал ящик письменного стола, потом словно по наитию пошарил за картиной Пикассо, как гордо заявляла Светланка, но Валентин Петрович упорно этому не верил, ибо такой знаменитый художник никогда бы эдакую мазню рисовать не стал. Там он нашел начатую пачку «Интер» и спички. Он вытащил две сигареты и благополучно вернулся на кухню.

Табачный дым был отвратителен. Насилуя себя, Валентин Петрович сделал несколько затяжек, предусмотрительно встав на табурет к открытой форточке.

Голова закружилась, к горлу поднялась тошнота. Он выбросил сигарету и потрогал щеки. Горят, черт дери, давление поднялось. Из форточки тянуло холодом. Да, надо на воздух, немного освежиться.

Уйти незаметно не удалось. Жена услышала, как он возился в прихожей – шнурок пришлось связывать – и вышла к нему. Она опять молчала, только смотрела тяжелым взглядом и, лишь когда он взялся за замок, ненавидяще сказала:

– К шлюхам своим пойдешь? Что ж без подарка-то, а?

У него хватило благоразумия ничего не ответить, даже не хлопнуть дверью. 3ачем провоцировать…

Холодный воздух взбодрил. Казалось, появились силы что-то сделать, что-то предпринять. Но стоило серьезно, напряженно сосредоточиться на какой-либо мысли, как мозг снова отключался, а сил, чтобы заставить его думать серьезно и напряженно, не оказывалось…

И опять потекли мысли отрывочные, нечеткие, почти не связанные с сиюминутностью.

Он вдруг принялся вспоминать кинофильм, виденный на прошлой неделе – с трюками, выстрелами и погонями; потом повертел в уме форму разрабатываемого документа, которую требовалось сдать непременно в срок, и которая будет потом лежать в рабочей группе без движения, по крайней мере, месяц. Припомнил сегодняшний расклад, когда он объявил мизер при двух ловленках – в бубнах и пиках, но в прикупе на его счастье лежали две крупные червушки, которые пришлись в длинную масть, и он смог снести восьмерку бубей и даму пик – мизер стал не ловленный… Выигрыш был всего ничего – сорок семь копеек, чисто символический, но все равно приятно. А Гришка подзалетел, проиграл около двух рублей. Они трое выиграли, а он проиграл…

Валентин Петрович ходил уже второй час, замерз.

Осень. Конец октября…

Скоро праздник, надо прикинуть, где, у кого лучше на этот раз собраться, в складчину, конечно… Но тут он вдруг совершенно четко понял, что нынешний праздник он проведет совсем не так, как проводил праздники все эти двадцать лет. И еще одно стало ясно абсолютно: домой он уже не вернется… Хоть сегодня не понедельник, усмехнулся он, все равно надо начинать новую жизнь.

Он еще раз подумал, отчетливо и внятно выговаривая про себя, что домой больше не вернется, и удивился, до чего спокойно он это воспринял, и понял, что его с семьей в самом деле ничего больше не связывает. Отдельно о жене мысль даже не пришла: жена как-то сразу была списана и вычеркнута из размышлений. Он подумал только о дочери, и решил, что дочь уже не пропадет. Если не пропала в такой семье как их, не пропадет теперь нигде. Взрослая девочка, девушка… В ближайшие пять-шесть лет, пока замуж не вышла, он ей не нужен. А там посмотрим. Умная – поймет, дура – какой вообще с дуры спрос. Сама решит, как ей быть дальше с матерью и отцом.

На первое время нужно хоть какое-нибудь жилье. Потом подыскать квартиру. Помогут, у них в КБ многие живут на частных. И – спокойно жить. Просто жить. Все будет в порядке. В полном порядке, только терпение. А чего-чего, терпения ему не занимать.

В кошельке нашлось несколько «двушек». Поздно, конечно, но не ночевать же на улице. Или на вокзале.

Аркадий еще не спал. Он молча выслушал Валентина Петровича, подумал, посопел в трубку.

– Понимаешь, Валя, у меня тут теща приехала… Но два-три дня я тебе гарантирую. Приезжай.

– Ладно, Аркаш, спасибо. Я еще позвоню кое-кому, если ничего не выйдет, приеду к тебе.

– Ну, лады! Жду.

Валентин Петрович стоял в телефонной будке и размышлял, кому еще можно позвонить в двенадцатом часу ночи. В принципе, было еще три-четыре места, где его приняли бы без особых расспросов, охов и ахов: несмотря ни на что, друзей – школьных и студенческих – он сохранил. Но в своей прогулке он забрел чуть ли не на окраину города. На общественный транспорт в это время надежды никакой, а такси… В кармане одна мелочь, до зарплаты больше недели. И так придется занимать…

Он попытался сориентироваться поточней, вышел из будки и прямо перед собой увидел намалеванные на стене дома громадные цифры: 12—4. Его как будто толкнуло. Он торопливо полез в карман за записной книжкой. Все правильно: двенадцатый микрорайон, дом четыре, квартира девяносто три. Это должно быть на четвертом этаже, пятый подъезд. Окна во двор, одно на улицу. Спят или нет?

Во дворе он увидел, что одно окно нужной квартиры светилось.

Он снова вышел к будке. Трубку взяла Люся.

– Здравствуй.

– Кто это?

– Не узнала? Богатым буду.

– Что-что? Валёк, ты?

– Я, Люся, я.

– Что случилось? Где ты?

– Ничего, все в порядке. Извини, я тебя не разбудил?

– Слушай, Валя, у тебя что-то случилось. Ты… откуда звонишь?

– Я у твоего дома.

– Что?

– У твоего дома, из автомата.

Молчание.

– Я поняла. Ты что… ушел?

– Да.

– Немедленно поднимайся ко мне.

– Хорошо, иду.

Он повесил трубку. Ну вот, Люська свой парень. Приютит по старой дружбе. У нее трехкомнатная квартира, детей нет. Муж вполне приличный мужик, хоть работает где-то в торговле шишкой среднего калибра.

Не торопясь, Валентин Петрович вошел во двор дома. У подъезда он остановился передохнуть и достать еще одну таблетку, как вдруг в ночной тишине послышался дробный стук каблуков по лестнице.

– Люська, да ты сумасшедшая! – проговорил Валентин Петрович.

А она, задыхаясь от бега, уткнулась лицом в его плащ и дрожала на ветру в легком халатике.

– Люся, что ты! Холодно, замерзнешь.

– Да, да, действительно… Ты так долго не шел, я испугалась, подумала – уйдешь. Идем, ты замерз, я тебе чаю… согреешься…

Они поднялись на четвертый этаж. Люся вела его за руку, словно боялась, что он потеряется.

Она втолкнула его в комнату, а сама побежала ставить чай – «Валя, может, тебе кофе? Или нет, не надо, спать не будешь. Вот коньячку немножко я тебе дам!» – и вообще суетилась и шумела так, словно здесь было одновременно несколько Люсь.

Валентин Петрович сел и почувствовал, как тихо засыпает под звуки ее голоса, доносящегося из кухни. Периодами он на мгновение словно исчезал куда-то, вздрагивал, и снова оказывался здесь. Еще пять минут – и он бессовестно разляжется прямо тут же, на диване. Но появилась хозяйка с подносом в руках.

– Валя, садись к столу!.. Или нет, сиди там. – Она придвинула к дивану журнальный столик. – Вот тебе чай.

Она метнулась к бару, достала две рюмки, пузатую бутылку «Камю».

– Люся, а Петро где? Спит?

Она на ходу махнула рукой.

– Он в Риге, Валечка, в командировке. Там какая-то ярмарка, поехал закупать товары для своего торга. Ты пей, пей, грейся… И расскажи, что у тебя там… Хотя нет, не рассказывай, – торопливо добавила она, придвинула кресло и села напротив. – Не надо. Я все знаю, не надо. Ты лучше пей.

После глотка коньяка голова закружилась.

Он сидел, расслабившись, и думал, что теперь не надо никуда спешить, бежать, искать ночлег. Она все поймет, если уже не поняла. Она всегда отличалась этим. На их курсе не было девушки более отзывчивой, готовой в любую минуту прийти на помощь любому. Такой она и осталась – доброй, заботливой, все понимающей… Помнится, весь факультет так и звал ее ласково – «мамочка»…

– Сколько мы не виделись, а, Люся? Год, полтора?

– Два года, Валёк. Два, – вздохнула она. – Да и то как-то мимоходом, на улице. Ты куда-то спешил… на почту, кажется.

– Да-а, давненько… А в одном городе живем.

– Послушай, – она торопливо встала, прошлась по комнате, потом присела рядом. – Ты… ты серьезно?

– Серьезней не бывает.

– И… и как… теперь?

– Не знаю. Найду квартиру, буду жить.

– Квартиру? А я?.. Как же я?

– Ты? – удивленно посмотрел на нее Валентин Петрович. – Ну… я не знаю. Причем тут ты?

– Так значит… – Она поникла, съежилась, слегка отодвинулась от него. – Значит ты… не ко мне…

– Люся, я… Ах, черт, извини, но я думал, после института… Что у нас с тобой…

– Эх, ты, – Люся улыбнулась сквозь слезы и открыто посмотрела ему в глаза. – После института и я, было, подумала, что все-все у нас кончено. Ты же помнишь, да?

Он молча кивнул.

– Ну, так вот, – продолжала она лишь слегка прерывающимся голосом, заставляя себя постепенно успокаиваться. – Думала и я, что все кончено. Ты женился на Нинке, мне показалось тогда, что так и надо. Ты, такой умный, добрый, хороший, и она, такая… симпатичная – чем не пара? А тут Петро – красивый мальчик, самостоятельный. Квартира, машина… У меня тогда все наладилось, да и у тебя все казалось неплохо.

– Да, это уж точно, – криво усмехнулся Валентин Петрович. – Просто замечательно.

– Я понимаю.

– Что ты понимаешь? Извини, у тебя-то как раз все в порядке, сытый голодного, как говорится… А я дальше так не могу. Жить дальше такой жизнью – не могу! Я, видишь ли, не практичный, не деловой, а так, средний инженеришка – сто семьдесят минус подоходный. И вот каждый божий день я выслушиваю, какой я «не деловой», какой я размазня… Разве что кальку для выкроек с работы принесу, или ватмана пару листов…

– Вот оно что-о, – протянула Люся и медленно огляделась по сторонам, словно впервые увидела свою трехкомнатную кооперативную квартиру, отделанную по особому заказу, все то, что в ней находилось. – Вот оно что…

– Да, да! – взорвался Валентин Петрович. – Да, никогда не ловчил, не приспосабливался и не спекулировал, не умею, не обучен, слава Богу! И учиться – не хочу и не буду! Понятно?.. А всех этих… «деловых», будь моя воля…

Валентин Петрович сжал кулак, но тут же уронил его на колено.

– Извини, Люся. Глупо, я знаю, но надо же когда-то кому-то поплакаться в жилетку. А тут как-то все обстоятельства сложились – один к одному. – Он попытался улыбнуться. – Извини, устал я сильно почему-то.

Он откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза.

«А ведь она вполне искренне ничего не понимает, – подумал он и вздохнул – тихо, почти про себя. – Надо было идти на вокзал».

Он почувствовал, что Люся рядом зашевелилась, придвинулась ближе и вдруг снова, как у подъезда, уткнулась лицом ему в грудь. Он легонько погладил ее по плечу.

– Вот такие дела, Люся. Такие вот пироги…

Они посидели молча несколько минут. Потом Люся подняла лицо.

– Мой же ворует, ты знаешь. И все знают… Сейчас из Риги приедет, еще привезет. И я знаю, и другие знают… Но это не главное. А главное, Валечка… Ты ведь останешься со мной, да? Останешься?.. Ты ведь ко мне пришел. А потом… а потом мы с тобой вместе будем, хорошо?

Она говорила спокойно и рассудительно, и гладила его волосы маленькой, жесткой рукой, а сама глядела куда-то в пространство и говорила, говорила, говорила… Голова его пригибалась все ниже – под тяжестью то ли руки, то ли ее слов.

– Ну да, он ворует, – говорила она. – Он как раз из тех, из «деловых». Но ведь он ворует, не я. И не ты. А тебе и не надо, солнышко мое. Ты знаешь, это все твое будет – твое и мое. Наше… Вот погоди, он сейчас мало ворует, по Божески. И делиться не забывает. Его поэтому не трогают, а я заставлю – он у меня жирный кус ухватит. Раз ухватит, другой, а на третий – хлоп! – и попался… От большого-то прибытка ох как жалко будет делиться!..

Она говорила спокойно и рассудительно, глядя в пространство, а голова Валентина Петровича опускалась все ниже и ниже. Слова обволакивали его, он силился вырваться из их вязкой пучины, отчаянно отказываясь слышать и понимать их… Но не было сил… Рядом он чувствовал горячее, несущее покой и забвение тело женщины, которая его любит… почему-то его любит…

Он уткнулся лицом в ее колени, ничему уже не сопротивляясь, уплывая все дальше и дальше в глубину спасительного беспамятства. Но в густеющих сумерках какая-то мысль своим острым углом колола и царапала. Но какая?..

Он сделал еще одно усилие, додумывая, торопясь додумать что-то очень важное. Он не мог, не имел права не додумать именно сейчас…

Вот, наконец-то! В его старом, потертом кошельке среди мелочи оставалась – он хорошо помнил это! – еще одна, последняя «двушка». На завтрашнее утро. А телефон рядом – на улице, под окнами…

Вот теперь было все.

Он улыбнулся – и больше ничего не слышал, не чувствовал, не думал. Он спал.