С самого начала командировка складывалась неудачно.

Как обычно на стыке зимы и весны погода стояла отвратительная. Москва не принимала, и Алексей почти сутки провел в аэропорту. Уехать, переждать дома не было никакой возможности – рейс не переносили, а без конца откладывали: на час, на два, снова на час, потом до трех ночи… Вылетели только под утро.

Дальше, от Москвы, Алексей добирался, как всегда, электричкой. Не выспавшийся, с головной болью, он все же успел к концу рабочего дня. И вдруг выяснилось, что необходимая документация еще не готова, а значит, акты подписывать нельзя, гостиница не забронирована, и вообще – его ждали, оказывается, только через неделю.

Алексею было уже все равно. Он пытался вяло ругаться, со слабым удовлетворением чувствуя на это неоспоримое право – в конце концов, он не самочинно прилетел, а по вызову! И называл при этом номер соответствующей телетайпограммы… В свою очередь главный инженер, вежливо улыбаясь и поминутно разводя руками, извинялся, признавал, что недовольство его вполне справедливо и обосновано, говорил, что виновный в этой накладке будет, разумеется, наказан, а попутно давал понять, что он, главный инженер, ничуть не обижается на его, Алексея, резкие слова…

Оба прекрасно знали, что в любой большой и сложной работе подобные издержки почти неизбежны, и ничего не остается, как принимать случившееся, как оно есть. Каждый видел, что его собеседник тоже это понимает, но положение обязывало, и вот один устало возмущался удивительнейшей безответственностью, а другой так же устало ссылался на разные объективные причины. Алексей и главный инженер знали друг друга не первый год, однако служебный ритуал соблюдался ими неукоснительно.

Гостиница, разумеется, нашлась. Без крыши его не оставили, устроили в резервном номере – одноместном, шикарном: со спальней, кабинетом и, на удивление, не очень дорогом.

Назавтра Алексей позвонил к себе в КБ. Начальство особенно не удивилось ситуации, командировку продлило и приказало ждать и, по возможности, подгонять. Не мотаться же взад-вперед, за тысячи километров!.. Тем более, что местные товарищи клятвенно заверяли – все будет оформлено за неделю, никак не больше.

Два дня Алексей, памятуя приказ подгонять, аккуратно являлся к началу рабочего дня. Помочь, конечно, он никому и ничем не мог, скорее мешал. Недаром все три завлаба, от которых зависел конечный результат и к которым он поочередно заходил, чуть не зеленели от одного его вида. На третье утро его в вестибюле перехватил главный инженер. Они снова поулыбались друг другу, справились о здоровье и прочем, и главный без всяких экивоков сказал, что ждет Алексея здесь, в этих стенах, не раньше вторника будущей недели. «Алексей Миронович, прошу – не отвлекай, ради Бога, людей от работы, не нервируй. Все сделаем ко вторнику – мое слово!»

…По утрам, позавтракав в гостиничном буфете, Алексей садился в электричку. Через час с небольшим он уже был в Москве и отправлялся до позднего вечера бродить по улицам – просто так, без всякой цели, радуясь нечаянному отгулу. Ведь, по правде говоря, в последнее время он не видел ни суббот, ни воскресений: запускали в серию новое изделие.

Как-то к вечеру он вышел на Комсомольскую площадь, и тут у него мелькнула совершено шальная, на первый взгляд, мысль. А что?.. Время есть, денег должно хватить: очень кстати перед командировкой пришлась квартальная премия и тринадцатая зарплата. Документы с собой, а в гостиницу и главному, чтобы не беспокоились, можно позвонить. А когда еще подвернется такой случай!

И Алексей решительно направился к Казанскому вокзалу.

Утром следующего дня с тревожным и трепетным чувством ожидания чего-то радостного Алексей вышел на привокзальную площадь города своего детства. Отсюда он уехал в институт – и больше не вернулся. Каникулы не в счет. А потом родители вышли на пенсию и обменяли квартиру, перебравшись в тепло, поближе к морю. Уже после института, в свой первый трудовой отпуск он все же заглянул сюда, но не пробыл и недели. Все друзья и знакомые тоже разъехались – кто был на учебе, кто в армии, кто-то перебрался в другие края в поисках лучшей жизни… С двумя одноклассниками Алексей еще какое-то время переписывался и знал, что потом, правда, многие вернулись…

Еще в поезде Алексей порадовался, что прихватил в командировку старую записную книжку, от корки до корки заполненную адресами. Он сел в такси и назвал сразу оба адреса тех давних друзей.

Первый дом оказался неожиданно близко, в нескольких минутах езды, второй – в новом, незнакомом Алексею микрорайоне на окраине. Из машины он не выходил: в это время все наверняка были на работе. Эта поездка получалась у него вроде рекогносцировки…

Он попросил водителя притормозить у старого универмага.

Раньше здесь был центр города, теперь же он, видимо, переместился дальше по проспекту, в сторону многоэтажных построек, широких улиц и новых скверов с чахлыми деревцами-прутиками.

Алексей вышел из машины и огляделся. Двух- и трехэтажные дома показались ему незнакомыми. Быть может, из-за непривычной расцветки фасадов?.. И на вид они казались ужасно старыми. А между тем строились буквально у него на глазах.

«Впрочем, – с некоторым удивлением подумал Алексей, – почему бы им не быть старыми? Сколько они уже стоят – лет тридцать? Тридцать пять?»

Он медленно пошел в сторону центрального телеграфа. Хорошо – не лето. Деревья хотя и поднялись выше крыш, но голыми ветвями не заслоняют домов. На прохожих Алексей не обращал внимания, они явно мешали его попыткам воспринять город таким, каким тот был много-много лет назад.

Алексей проходил по улицам, и с каждым пройденным метром город все больше и откровенней раскрывался перед ним. Все явственней сквозь наносную, временную, изменчивую городскую косметику – вывески, рекламу, киоски-аквариумы, навесы на остановках – проступал истинный облик города. Забытый, но теперь при первом же взгляде вспоминаемый.

Город постепенно признавал его за своего, и тихо, ненавязчиво, подбрасывал новые и новые воспоминания. Алексей улыбался про себя, с позиций взрослого, опытного человека оценивая давние наивные радости, жизненно важные, как тогда казалось, проблемы, снова переживая крупные и мелкие огорчения и неудачи.

Воспоминания наплывали все шире и шире, они шли густым потоком, беспорядочно цепляясь одно за другое, но – странное дело! – они совсем не будоражили его. Наоборот, становилось спокойно и радостно на душе, легко и умиротворенно. Былые восторги и неприятности, драматические коллизии и высокие юношеские мечтания ныне перемешивались с повседневными тогдашними нейтральными событиями и сейчас были одинаково дороги своей прошедшестью.

Он обошел вокруг дом, в котором когда-то жил, посидел на лавочке у подъезда. Постоял у входа во Дворец культуры, погулял по центральным аллеям заснеженного парка.

Он зашел в свою школу и немного огорчился, обнаружив там профтехучилище. Само здание, типовое, двухэтажное, вообще-то, его не особенно интересовало. Он понимал, что после десятка ремонтов оно не могло ничего сохранить от прошлых времен. Однако ж и двор изменился до неузнаваемости. На месте бывшей спортплощадки стояли ярко-красные какие-то машины и механизмы, похоже, дорожные. Там, где раньше были аккуратные делянки пришкольного участка, оказалась новая спортплощадка, оборудованная не в пример старой. А укромный уголок двора, некогда словно специально приспособленный для решения спорных вопросов между мальчишками всех классов, заняло одноэтажное, белого кирпича здание, видимо, мастерская.

Алексей мельком оглядел двор и поспешил выйти за ворота.

Настроение испортилось… Он вспомнил. Он упорно старался не вспоминать, когда стоял в очереди за билетом на Казанском вокзале, когда ехал в поезде, когда ходил по городу…

Он повернул направо и, ускорив шаг, прошел улицей два квартала, пытаясь ни о чем не думать, только повторял про себя в такт шагам: «Так-и-так, так-и-так…»

Снег на не чищеных тротуарах был плотно умят. Под солнечными лучами он сверху слегка подтаял, стал скользким. Приходилось внимательно следить, чтобы не поскользнуться. Вот так же, глядя только под ноги, Алексей вошел в сквер. Здесь он остановился и поднял глаза.

«Вот эта улица, вот этот дом…»

Алексей заставил себя улыбнуться, растягивая губы. И – пожалел, что приехал сюда, в этот город. И пожалел вполне искренне – какой смысл притворяться перед самим собой!..

Он прошел чуть дальше, за круглую клумбу, сел на скамейку.

Вот ее улица, вот ее дом… Бывшая улица, бывший дом.

Мартовское полуденное солнце грело неожиданно сильно. Деревянные брусья скамейки оказались приятно теплыми. Тропинка посреди сквера в некоторых местах была протоптана до самого асфальта, и снег в этих местах по краям таял. Асфальт, темнея водяной пленкой, парил заметным белесым дымком. Такой же парок поднимался и над крутыми крышами. Снег там удерживался лишь по низу, давая начало блестящим сосулькам, а вверху, у конька, черепица была сухая и уже почему-то пыльная…

«Зря это все», – вдруг тоскливо подумал Алексей.

Воспоминания хранились где-то далеко-далеко в тайниках мозга. Редко, даже очень редко, только тогда, когда почему-либо становилось совсем уж серо и неуютно, Алексей вызывал их из этого управляемого небытия. Воспоминания всплывали радужными и прекрасными. Они порой представлялись Алексею чем-то наподобие новогодних елочных шаров – такие же хрупкие и невесомо-нежные, такие же яркие, красочные, завораживающие…

В глубине души проступали слезы радости и умиления, Алексей стыдился их, изо всех сил старался не допустить к глазам, и радовался им. Грубое и слишком осязаемое настоящее бледнело, отступая, уходило на второй, третий, десятый план… Он словно брал в руки, осторожно и бережно, по одному, свои пугливые, хрупкие шары-воспоминания, мысленно оглядывал со всех сторон, задерживаясь подолгу на одних, возвращаясь к другим, уже отложенным было в сторону, а то и снова заточенным в запасники памяти.

Вот и сейчас.

Мальчик упорно тренировался дома за своим столом в написании трех заветных слов, которые в любом возрасте бывает так трудно и так страшно выговорить. Он вытягивал буквы в высоту на весь лист бумаги и ужимал их по ширине до толщины спички. Чтобы прочесть, надо было смотреть не прямо, нормально на лист, а вскользь, с его нижнего края. Этот способ он нашел в разделе головоломок одного из популярных журналов.

Записку он вложил в этот самый журнал и на уроке передал его девочке с маленькими светлыми косичками, что сидела за партой впереди… И через три дня получил ответ, написанный тем же способом: «Я тоже».

С пылающими ушами и пересохшим горлом шел мальчик на первое в жизни свидание. Он шел, пугливо оглядываясь по сторонам, а все прохожие как будто смотрели только на него, и все они как будто знали, куда он идет, и посмеивались над ним. Он пришел раньше времени минут на пятнадцать, но она уже была там. Они сидели друг против друга в беседке, разделенные узким столиком, и, смущаясь, стараясь не встретиться взглядами, не знали, о чем говорить… Тема, конечно же, нашлась – конец учебного года, грядущие, неотвратимые экзамены…

Они ходили в кино, или, чаще всего, просто гуляли по городу. И как-то раз он храбро, рисуясь перед ней, закурил на улице, а в это время из-за дома появилась их учительница литературы.

Была весна.

В один из вечеров они вышли из кинотеатра; он взял ее за руку, и она не отняла свою. Они шли полутемной улицей, неестественно громко разговаривая, изо всех сил делали вид, будто ровным счетом ничего не случилось…

Была весна.

Был вечер в школе, вечер вчерашних восьмиклассников. Был школьный двор, а из актового зала на втором этаже через раскрытые окна красивый баритон пел про тишину, что идет ночным городом. Белело платье на фоне школьной стены, а его негромкий, срывающийся голос был напряжен, словно струна: «Можно мне поцеловать тебя, Мариша?»…

«Зря это все. Глупо, черт возьми. Ведь я уже искал ее один раз. Когда это было?.. Да, четыре года назад. Зимой. Но только в другом городе. В том, куда она уехала отсюда».

…В полутемном купе третий его обитатель устало похрапывал у себя на верхней полке, уткнувшись в объемистый рюкзак. Его словно не было здесь вовсе, никто не мешал их негромкой беседе.

Давняя потребность высказаться, своеобразный словесный зуд одолевал Алексея. Он говорил и не думал, что, быть может, завтра наступит похмелье, быть может, завтра будет ужасно неловко за этот нечаянный душевный стриптиз, за выставленную на обозрение абсолютно чужому человеку наготу своей души… А девушка напротив была воплощением сочувствия. Она умела слушать, сопереживая, или же просто казалась такой…

А главное… Главное, она жила в том самом городе, куда он сейчас ехал.

Ну, а поделиться самым сокровенным со случайным встречным разве не то же самое, что крикнуть в прибрежную, вырытую в песке яму, что у царя Мидаса ослиные уши?.. С той лишь разницей, что тростник, который вырастет на месте ямы, никогда и никому из твоих знакомых не расскажет о твоей тайне. А чужим знакомым – пусть. Это уже неважно. Они же чужие знакомые, не твои.

Поезд без остановок громыхал все дальше и дальше в серый бесцветный день. Девушка сидела в уголочке у окна, поджав под себя ноги и закутавшись в шубку из черного меха. Алексей смотрел в ее блестевшие глаза и рассказывал. Было странно легко говорить вслух то, что он никогда раньше не решался сказать даже себе. Все, до конца.

– …Мы сидели за партами на своих местах, а она вышла вперед, к учительскому столу, начала говорить, что никогда не забудет нас, наш класс, нашу школу, а я поднял фотоаппарат и сфотографировал ее, – в ту пору у меня одного в классе был фотоаппарат, – и вдруг она заплакала. Как сейчас понимаю, заплакала почти по-взрослому. Она не закрывала лицо руками, она глядела в класс и плакала, а я, меняя выдержку и диафрагму, все фотографировал ее, фотографировал… плачущую, но такую бесконечно красивую…

А потом староста класса Рая Зорина подала ей большой букет белых хризантем.

Наша классная руководительница обняла ее за плечи, и так вдвоем они вышли из класса. А у нас начался очередной урок – как вчера, как позавчера, как на прошлой неделе.

На следующий день она уехала. Только я… понимаете, я ведь даже не пошел ее провожать. Весь класс пришел на вокзал, нас специально отпустили с двух последних уроков. Все были, кроме меня. Я не пошел.

Девушка напротив прерывисто вздохнула.

– Как же вы так? – негромко спросила она.

– Как? – Алексей пожал плечами. – Да вот так уж… Гордые были слишком. Оба – и я, и она. После той совершенно дикой и идиотской ссоры целый месяц демонстративно не замечали друг друга. Все ждали, кто же подойдет первым. Так, видимо… Ну и дождались.

– А потом?

– Потом?.. Потом десятки нежных, глупых писем – и ни одного отправленного. Адрес я узнал у ее подружки, небрежно так, мимоходом, вроде бы от нечего делать. Как вы понимаете, наши отношения, конечно, ни для кого секретом не были, так что эта подружка его даже на моей тетрадке написала. Тоже вроде бы как ненароком, мимоходом. По сей день его помню: Второй Касимовский переулок, дом двадцать, квартира шесть.

– Это же Касимовка! – почему-то вдруг обрадовалась девушка. – Так у нас район в городе называется. Я тоже там живу. Это совсем рядом, почти в центре.

Алексей пристально посмотрел на нее.

– Ну и что, что рядом? – спросил он.

– Я вас провожу. Вы же никогда у нас не бывали?

– А почему, собственно, вы думаете, что я еду в ваш город? У меня командировка в N., – Алексей назвал городок в Подмосковье.

– Вы серьезно? – девушка с недоумением посмотрела на него.

– Абсолютно. А что мне там делать? – с неожиданно прорвавшейся горечью спросил Алексей. – Это после стольких-то лет…

Они помолчали.

– Послушайте, – нерешительно начала девушка. – А вы уверены, что не будете после жалеть? Быть так близко, можно сказать, рядом…

– Не исключено… Да что там – не исключено! – наверняка…

– Вот-вот! Ну… хотя бы просто увидеть, поговорить.

– Извините, вам сколько лет? Восемнадцать?.. Двадцать?.. Да?

– Двадцать один. А что?

– Замужем?

– Нет.

– Вот видите. А нам вдвое больше. Я женат, она… В общем, думаю, сейчас вы вряд ли поймете, извините. Разве что потом, лет через десять… Если столько времени обходились друг без друга…

– Вот и выясните, раз и навсегда. Все всегда нужно прояснять до конца. Я, например, для себя это давно усвоила. А с командировкой вашей ничего не сделается. Беда какая, задержитесь на день-два! Да ради такого… Я не знаю, конечно, но на вашем бы месте…

Алексей задумчиво слушал ее неровный голос, осторожные фразы с большими, раздумчивыми паузами, смотрел на нее и кивал рассеянно. Он думал, что его внутренние споры и сомнения и здесь совершенно посторонним человеком решаются, оказывается, тоже вполне однозначно. Нет, конечно, даже если сейчас девушка вдруг бы согласилась с его словами… Просто человеку нужно время свыкнуться с какой-либо мыслью, даже твердо принятое решение не всегда освобождает от сомнений в правильности этого решения.

– Да не надо, не уговаривайте меня! – непроизвольно вырвалось у Алексея. – Вон, видите, – он поднял глаза на портфель, стоящий на багажной полке над дверью. – Я с самого утра сижу наготове. У меня командировка с понедельника, так я специально выехал в четверг, чтобы эти два дня… Понимаете?

– Вы не волнуйтесь, – девушка ободряюще улыбнулась Алексею. – Вот увидите, все будет хорошо! Даже отлично! Через два часа мы приедем, поезд на этот раз не опаздывает, я узнавала. Отметите у диспетчера билет, и я вас провожу.

…Ранние зимние сумерки заполнили город, кое-где в окнах уже горели огни.

Алексей и его провожатая подошли к остановке. Они молчали с той минуты, как оказались на перроне. Неожиданно быстро подкатил троллейбус. Внутри было холодно, почти как на улице, только без ветра. Девушка села у окна, Алексей рядом. Плечи ее зябко подрагивали.

– Вы замерзли, – сказал Алексей. – Не стоит, пожалуй, меня провожать, постараюсь сам найти. Вы уж поезжайте сразу домой.

– Ну что вы опять такое говорите!.. Вы спрашивали гостиницу. Вот, посмотрите – здесь, налево.

Алексей повернулся к окну. Сквозь круглую проталинку на замерзшем стекле удалось разглядеть на противоположной стороне улицы лишь ярко освещенный, крылечком, вход в гостиницу и тусклые пятна окон в ряд первого этажа. Над крылечком зелеными светящимися буквами проступало еле различимое: «Гостиница «Первомайская».

– Следующая наша. Театральная площадь.

– Спасибо, – сказал он, снова повернувшись к ней.

Она молча кивнула в ответ.

Алексей нес свой портфель и ее маленький чемоданчик. Девушка с дорожной сумкой через плечо шла ровно на полшага впереди. Как Алексей ни пытался, ни названий улиц, ни номеров домов разглядеть в темноте не мог и поэтому чувствовал себя неуверенно. Всегда в незнакомом городе он искал дорогу самостоятельно, отмечая в памяти ориентиры на обратный путь. Теперь же его вели, и он окончательно запутался в бесчисленных поворотах узеньких улочек.

Девушка внезапно остановилась.

– Вам ведь двадцатый дом?.. Вот он. Идите, я подожду.

– Что вы, что вы, – растерялся Алексей. – 3ачем же, я и сам… Я вас провожу, а потом вернусь…

– Давайте-ка все сюда! – Девушка быстро выхватила у него чемоданчик и портфель. – Идите же скорей, ну! А то я совсем здесь замерзну.

Алексей нерешительно затоптался на месте.

– Вы, может быть… куда-нибудь от ветра, в затишье. В подъезд, что ли…

– Да идите же, ради Бога! Что вы, в самом деле!

И Алексей направился к дому.

…Девушка поджидала его в темноте узкого тамбура того же подъезда, и Алексей вздрогнул от ее голоса.

– Ну что? Вы ее видели? – жадно спросила она.

– Нет. – Он помолчал. – Они жили здесь, но давно переехали. Теперь тут совсем другие люди.

– А они что-нибудь о ней знают?

– Откуда им знать? Чужие люди… Посоветовали обратиться в милицию, в адресный стол. В домоуправление. В общем, что и следовало ожидать.

Девушка нашла в темноте его руку и легонько пожала.

– Не расстраивайтесь так. Завтра наведете справки. Вы ее обязательно разыщите, обязательно, вот увидите! Хотите, я вам завтра тоже помогу… и потом тоже.

– Ну что вы! Спасибо, я сам. Я же знаю, что такое студенческие каникулы. Они такие маленькие! У вас здесь родные, друзья… А вы хотите тратить свое время на меня. Зачем же, спасибо. Я как-нибудь сам.

Переулками они вернулись назад, на площадь, и прошли несколько кварталов в другую сторону – мимо театра, ярко подсвеченного прожекторами, по улице, где дома были сплошь увешаны неоновыми вывесками и рекламой. Там они свернули в арку и остановились в небольшом дворике-колодце.

– Вот здесь я живу. Вон мои окна, на третьем этаже… Знаете что? Такая сегодня жуткая холодина, идемте, я вас чаем напою. Горячим! Мама обязательно что-нибудь испекла к моему приезду.

– Спасибо. Уже поздно, не стоит, пожалуй. И потом, в чужом месте первое дело – побеспокоиться о крыше. Пока одно, другое… Словом, я в гостиницу.

Девушка серьезно, с пониманием кивнула.

– Ну что ж… Тогда давайте попрощаемся. Где я живу, вы теперь знаете. Так что если будет нужно – пожалуйста. Договорились?

Алексей поставил чемоданчик на скамейку у подъезда, снял перчатку и протянул ей руку.

– Спасибо большое вам за все. Я вам так благодарен, – он внезапно нагнулся и поцеловал ей руку в мягкой вязаной варежке.

Она резко отдернула руку.

– Зачем вы так? Не надо!

– Спасибо! За ваше участие, за… за все.

Девушка подхватила чемодан и взбежала на крыльцо. Открыла дверь, но на пороге обернулась.

– Я тут ни при чем. Вам спасибо! За то, что вы вот так, через столько лет…

Дверь за ней сухо стукнула.

Снег под ногами уже не поскрипывал, а взвизгивал на разные голоса. Туфли у Алексея из кожаных превратились, казалось, в жестяные – твердые, холодные и негнущиеся. Он не стал ждать троллейбус и две остановки до гостиницы не прошел, а почти пробежал.

Наутро он вошел в адресное бюро сразу же после открытия. Справку выдали довольно быстро, минут через пятнадцать. Филонова Марина Михайловна, тысяча девятьсот сорок четвертого года рождения в городе не проживала.

Алексей мельком глянул на розовый бланк, скомкав, сунул в карман пальто.

– Скажите, а где еще можно справиться?

– Где ж еще, только у нас.

– Та-ак… Что же делать…

– А вы правильно указали год рождения и отчество?

– Да, конечно.

– А фамилия?

– Да уж – слава Богу! – не удержался от кривой усмешки Алексей. И, спохватившись, добавил, словно извиняясь: – Это моя одноклассница. Когда-то учились вместе.

– Это ее девичья фамилия? – вдруг спросила Алексея девушка из глубины окошка.

– В каком смысле? – Он сначала не понял. – А-a!.. – и смутился. Вот дурак! Обо всем подумал, только не об этом!.. Он почувствовал, что начинает краснеть. – Да-да, конечно. Это ее девичья фамилия.

– Вот видите! Тут мы вам ничем не поможем – раз она сменила фамилию, выйдя замуж.

Девушка за окошечком с любопытством смотрела на Алексея, на его растерянное лицо.

– Ну да, что вас удивляет, все так делают, – она бросила быстрый взгляд на свою правую руку, и Алексей увидел новенькое, блестящее обручальное кольцо.

– Да-да, разумеется… Я как-то не подумал. Извините, до свидания.

По скрипучим половицам он пошел к выходу.

Адресное бюро размещалось на втором этаже старинного, еще бревенчатого дома. Лестница, по которой он спускался, была тоже деревянная, непривычно-огромная, с резными перилами, с большими деревянными же шарами-украшениями на поворотах.

Алексей придержал за собой тяжелую дверь и резко остановился на крыльце.

А родственники?.. Родители, или еще кто-нибудь. У них-то фамилия осталась прежней. Отца ее перевели сюда по службе, маловероятно, что родители поменяли еще раз место жительства…

Адресное бюро вряд ли поможет, неизвестно, собственно, о ком делать запрос, но есть и другой путь. Можно и по-другому!

Он бегом поднялся на второй этаж и снова заглянул в то же окошечко.

– Девушка, – Алексей улыбнулся заискивающе и слегка виновато. – Извините, пожалуйста, у вас, случайно, не найдется телефонного справочника?

– Пожалуйста. Только он давнишний.

– Ничего, ничего, это даже лучше.

Девушка на минуту скрылась из вида, а Алексей через окошечко принялся разглядывать лакированные стеллажи с ящичками от пола до потолка. В них-то и хранились сведения обо всех жителях города – кроме сведения об одном-единственном человеке, так необходимом ему. До остальных ему и дела не было, но информация о них уютно лежала себе в ящичках картотеки и бережно сохранялась для кого-нибудь другого…

Алексей раскрыл пухлую растрепанную книжку. Справочник действительно был давнишний, изданный десяток лет назад.

Та-ак… Фадеев… дальше… Филин… Филимонова… Филиппов… Филенкин… Вот! Филонов А. П., улица Первомайская, дом 17, телефон 33—40—05. Где записная книжка? Авторучка… Дальше. Филонов А. Р., улица Береговая, 118, телефон… Следующий Филонов жил по улице Сергея Есенина, дом 21…

Скоро в книжке у Алексея появилось с полдюжины таких адресов и телефонов. Адресное бюро в этом городе посещалось, видимо, не очень часто, и Алексею никто не мешал. Он давно снял шапку, расстегнул пальто. В комнате было жарко и душно.

Алексей тяжело поднялся со скамейки, постоял еще немного и, не торопясь, пошел дальше по скверу. Туда, к стадиону. Он чувствовал сейчас такую усталость и опустошенность, словно отработал подряд две-три смены у себя в КБ на каких-нибудь очень ответственных испытаниях. Он шел и старался не вспоминать больше ни о чем.

Ни о том, как из номера гостиницы обзванивал тогда всех Филоновых, Но нужных не нашел. Ни о том, как потом расспрашивал жильцов дома двадцать по Второму Касимовскому переулку, как наводил справки в домоуправлении и даже в местном отделении связи.

…Он неторопливо прошелся по новому центру города, потолкался в магазинах, перекусив наскоро в каком-то кафе средней руки. Но обедать поехал в старый ресторан «Волна» около Дворца культуры.

Последний раз они сидели здесь вшестером. Это было летом после окончания школы. Все друзья рвались в центр – Москву, Ленинград, – а он подался в другую сторону, в Свердловск, трезво оценивая свои знания и уровень школьного провинциального преподавания для столичных физтехов и мехматов.

В ресторане он просидел до вечера, пока не стал накапливаться веселящийся люд. Как только на маленькой эстрадке, что притулилась сбоку чахлой пыльной пальмы в непропорционально громадном деревянном ящике, появился оркестр, Алексей рассчитался и вышел из зала под звуки добросовестно перевираемого старого доброго рока.

Он направился поначалу по ближнему адресу.

Окна нужной квартиры светились.

Алексей постоял, улыбаясь в темноту и глядя на них, растягивая удовольствие от предвкушения встречи – там, за этими окнами еще ничего не знали, там, у них, еще шла обычная, размеренная жизнь, в которую он сейчас вознамерился ворваться – и легко взбежал на третий этаж. И не удержался от маленького озорства: позвонил тем самым особым способом, который бытовал у них четверть века назад. Два коротких, один длинный, снова короткий… Интересно, кто откроет? Сам Юрка, или, может, Галина? С ней лично он не был знаком, но был уверен, что ее узнает. Когда-то давно, еще в разгар переписки, они с Юркой обменивались семейными фотографиями.

Но женщина, появившаяся на пороге, явно была не Галина. Улыбка сбежала с лица Алексея, ему стало неудобно за эту мальчишескую выходку со звонком.

– Извините, я, наверно, ошибся. Мне надо квартиру Юрия Замятина.

– Вам Юру? Он еще не пришел.

– Видите ли, я его школьный друг. Меня зовут Алексей Терехов.

Женщина отступила на шаг и всплеснула руками:

– Ой… Леша!

– Д-да… Но я, собственно…

– Не узнал? Ну-ка, вспоминай!.. Господи, да я же Оля, Ольга Седельникова!.. Не узнаешь?

Ольгу он вспомнил сразу. Но зато не сразу смог ее признать в этой полной женщине, одетой в домашний халат и шлепанцы на босу ногу.

Пока она что-то говорила, радостно охала и ахала, пока он раздевался в передней и проходил в комнату, что-то отвечал ей, он не мог избавиться от гнетущего чувства недоумения, смешанного с легкой горечью: неужели мы все так изменились?.. Пожалуй, чувство это походило скорее на обиду, только вот – неизвестно на кого.

Алексей ненароком остановился у серванта, провел рукой по волосам и задержался, вглядываясь в свое неясное отражение в стекле.

«Н-да-а… Пока один – не замечаешь…»

Ольга подошла и стала за спиной, проследила его взгляд.

– Что, Леша, постарели? – тихонько спросила она.

– А, ерунда! – бодряческим тоном сказал Алексей и махнул рукой. – Ерунда это все, Оленька. Повзрослели – только лишь и всего. Ну, естественно, изменились немножко, подумаешь!.. Не о том речь. Где Юрка-то, на работе?

– Лешенька, ты вот что… – Она словно не слышала его вопроса. – Ты вот что, ты посиди пока здесь, а я сейчас.

Она подтолкнула его к креслу и скрылась в соседней комнате. Алексей понимающе усмехнулся и сел, осматриваясь.

Что ж, квартира как квартира, не хуже, но и не лучше многих других. Средняя. Обстановка не блеск, но и не вековой давности. Болгарская стенка, цветной телевизор, стереофонический магнитофон. Ковры, хрусталь, моющиеся обои. Даже вон и книги имеются – полторы-две сотни. Все нормально, все как у людей…

Ольга появилась минут через десять. Она переоделась, накрасилась, причесалась. Вместе с ней в комнату вошел нежный запах духов – не иначе как французских, решил Алексей. В духах он не разбирался, но любил их у женщин. А этот запах был уж очень приятный.

– Ну, как ты тут? А то я тебя бросила, хозяйка называется!

– Нет-нет, ничего!

– Юра должен с минуты на минуту.

– На работе?

– Нет, он Машеньку должен отвести к бабушке. Завтра ведь суббота, мы хотели с ним съездить на ярмарку, тут недалеко, в одно село. Обувь на весну посмотреть, то да сё, и вообще… Сейчас появится. Садик-то под боком, а вот бабушка наша живет далековато.

– А вы… давно?

– Давно, – она поняла его сразу. – Машеньке уже шесть почти. Как она родилась, так мы и расписались. А до этого два года жили так, не расписанные. А ты разве не знал?

– Нет. Я лет десять-двенадцать как потерял со всеми нашими связь.

– С Галиной они разошлись.

– Да, я понимаю.

– Ребенка она забрала.

– Да, я помню – сын, кажется? Игорек, да?

– Нет, Олег. Алик.

Первоначальная неловкость почему-то все нарастала, они оба чувствовали это, но никак не могли от нее отделаться. И продолжали перебрасываться отдельными, малозначащими словами и фразами, пытались отвечать на вымученные вопросы друг друга…

Паузы между словами, между ответами и вопросами становились все больше и больше, и Алексей с тоской подумал, что вот сейчас, очень скоро, они будут по-прежнему сидеть напротив, стараясь не встретиться глазами, шаря взглядами по углам комнаты и мучительно выдавливая из себя: «М-да-а…», «Вот, значит, как…»

Звук ключа в дверном замке прозвучал для каждого избавлением от гнета напряженности, готовой вот-вот перейти в отчуждение.

– Это Юра! – с облегчением сказала Ольга. Она заметно оживилась и, повернувшись к Алексею, быстро шепнула: – Давай разыграем!

Алексей отрицательно покачнул головой:

– Не надо. Что-то не хочется, – тоже шепотом сказал он. – Ты не говори ничего, пусть сам, хорошо?

– Оля, ты где? Кто это у нас? – послышался из передней знакомый голос. Знакомый, но так давно и прочно забытый. – Славка приехал, что ли?

В дверях появился Юрий. Секунду он стоял, с напряжением вглядываясь в Алексея, потом его лицо стало удивленным, губы сложились в трубочку, словно он собирался присвистнуть, а брови поднялись куда-то вверх и глаза по-детски округлились.

– Ай-да-да! – воскликнул он. – Вот это да! Лешка, черт, какими судьбами?!

– Да вот так уж! – широко улыбаясь, сказал Алексей и встал. – Мимоходом-мимолетом, паровозом-самолетом. Ну, здорово, что ли!

Они обнялись крепко, по-дружески, с похлопыванием друг друга по спине и плечам, с громкими, полусвязными восклицаниями «Как жизнь-то, а?», «Да ничего, а ты как?», «Да тоже, вроде бы, ничего!», «Но как ты надумал, чертяка?», «Да я, собственно, в командировке…», «Здесь, у нас? Здорово!», «Нет, в Москве. Взял – и рванул к вам!»

Не отпуская Алексея, Юрий оглянулся.

– Оля, ты где?

– Здесь! – донесся ее голос из кухни.

– Что ты там возишься? Давай, тащи сюда все, что есть!.. А ты, Лёха, садись-ка в кресло, вот сюда, сейчас мы быстренько что-нибудь сообразим. У меня дома, брат, как у хорошего грузина – никуда не выходя, могу в любой момент хоть десяток гостей принять!.. Ну, ты ж молодец! Это ж надо так!

Он улыбался и сиял, расточая вокруг такую неподдельную, искреннюю радость, что у Алексея потеплело на душе и сердце.

Он сидел в мягком кресле, куда его усадили силой и не разрешали подняться, чтобы хоть в чем-то помочь, смотрел на суетящихся хозяев, своих одноклассников, прочно забыв, как он недавно вглядывался в свое отражение, и улыбался им в ответ, смеялся вместе с ними над какими-то пустяками, ставшими вдруг почему-то очень забавными и смешными… Напряжение, владевшее им весь сегодняшний день, напрочь ушло.

Сели за стол, выпили за встречу, за здоровье каждого, потом снова за встречу, потом за то, чтобы не в последний раз… и говорили, говорили, перебивая друг друга: о том, что было, о том, что есть, что будет. Но больше, почему-то, о том, что есть, или что будет. А вот прошлого, того, что было когда-то, касались изредка, неглубоко и мимоходом.

В десятом часу Юрий торжественно поднялся из-за стола.

– Ну вот, – заявил он громогласно, – теперь можно сесть и на телефончик. Теперь само время! Оповестим кое-кого…

– Почему самое время? – не понял Алексей.

– А потому, братец ты мой кролик, что сейчас уже все сидят по домам, но уже достаточно поздно, чтобы куда-то идти. Сегодня мы проводим вечер только втроем, а уж завтра с утра отдадим тебя на растерзание. Завтра как раз суббота, восхитительно, великолепно!.. Завтра они все прибегут, вот увидишь. Мы-то тебя, прохиндей ты эдакий, частенько вспоминаем, не в пример некоторым штатским. Правда, Оля?.. Ну-ка, пошли звонить!

Они обзвонили человек двадцать. Вырывая друг у друга трубку, Ольга и Юрий попеременно кричали, что завтра, в субботу, в двенадцать часов назначается общий сбор, что здесь Алексей Терехов – да-да, тот самый Лёха, именно он, да вот он и сам сейчас с тобой поговорит! – и чтобы предупредили всех, кого смогут, что сбор у Замятиных, а кто раньше двенадцати, пусть, конечно, приходит раньше, к десяти, к одиннадцати, но не спозаранку, и уговор: всё, как всегда, нести с собой, на всю ораву не напасешься…

Засиделись далеко за полночь, а утром Алексей с радостным изумлением убеждался в Юркиной правоте. Длинной вереницей шли и шли одноклассники, давние знакомые, друзья, приятели. Шли поодиночке, шли с мужьями или женами и было видно, что они здесь нередкие гости, да и между собой встречаются не раз в год по обещанию.

И Алексей остро позавидовал не исчезнувшей с годами общительности своего друга. Ольга, насколько он мог помнить, тоже никогда не отличалась замкнутостью, и теперь из них получилась такая пара, что просто загляденье.

То и дело в передней гремел звонок, в комнате появлялся раскрасневшийся от утреннего морозца очередной с непременным возгласом:

– Ну, Лёха, здорово! (Женщины говорили: «Здравствуй, Алеша!») Узнаешь, нет?

Алексей узнавал – и не узнавал.

Лица, улыбки, вопросы, возгласы, шутки, пожатия рук, объятия, поцелуи, новые знакомства – все слилось воедино, закрутилось пестрым сверкающим хороводом. Веселая сумятица невольно ассоциировалась с каким-нибудь праздником: то ли Седьмое, то ли Новый год. Но Седьмое ноября – праздник торжественный и официальный даже в домашней обстановке, подумалось Алексею. Скорее, похоже на Новый год. Такая же суматоха, так же все идет кругом… И он поймал себя на мысли, что ищет взглядом по комнате наряженную елочку в разноцветных огоньках гирлянд.

Большинство заскакивало «на минутку», «на полчасика» – повидаться, поприветствовать; кое-кто из них обещал вернуться ближе к вечеру и тогда уже надолго. Но многие прямо с утра были настроены по-боевому.

Из спальни притащили еще два кресла, из детской – тахту, с балкона принесли стулья. Но за столом никто не сидел, его раздвинули и поставили у стены. Каждый, кто оставался, после первых минут приветствий и расспросов выкладывал на него из сумок припасы, открывал консервные банки, откупоривал бутылки, доставал для себя из серванта тарелки и рюмки. Сидели кто где – кто где хотел и с кем хотел, где придется; с тарелками и рюмками в руках растекались по комнате, подходили к столу за новой порцией и опять группировались, теперь уже в новых сочетаниях.

Стоял веселый шум и гам. Алексей, не веря собственным глазам, попытался найти, но к своему глубочайшему удивлению, не нашел в этой пестрой и многолюдной компании ни одного скучного или хмурого лица, или же, на худой конец, просто лица без улыбки. И, вспомнив, как он сам проводит праздники, свою чопорную, по псевдоакадемически строгую компанию, снова по-хорошему позавидовал.

– Весело живете, черти полосатые! – прокричал он Юрию, пробиравшемуся сквозь толчею куда-то в дальний угол комнаты.

Тот в ответ подмигнул на ходу.

— У меня так, брат, всегда! Приезжай почаще, еще не то устроим!

Алексей несколько раз хлопнул ему вслед в ладоши:

– Браво, Юра! Так держать!

– Алеша! – окликнула его, подходя, Ольга.

Она ничуть не походила на задерганную и озабоченную хозяйку многолюдного сборища. По всему чувствовалось, что настроение у нее великолепное. Она разрумянилась, волосы слегка растрепались. И она стала совсем похожа на ту, прежнюю Олю Седельникову.

Алексею было хорошо и покойно. Он уютно расположился в ставшем уже привычным кресле, переводя взгляд с одного на другого, на третьего, четвертого – и видел перед собой своих давних хороших знакомых, друзей, однокашников. За давностью многое затушевалось, ушло в сторону, осталось лишь хорошее и приятное. Детство в большинстве своем всегда радужно и красочно, как бы тяжело оно ни было, а у них все-таки, если разобраться, было неплохое детство… И юность тоже.

– Ну, как тебе у нас? – Ольга остановилась перед ним. – Нравится?

– Восхитительно! – ничуть не покривил душой Алексей. – Сижу вот и думаю – неужели это все в мою честь? Уж больно здорово отрепетировано.

– Ну-ну, не обольщайся! Сегодня, вообще-то, причина в тебе. А в принципе мы частенько так собираемся. В жизни так мало радости, Алеша, так зачем искусственно лишать себя этой малости – радости общения!

– И все время у вас?

– Нет, отчего же. У всех по очереди, кто имеет возможность принять. Летом на даче или просто на природе, зимой вот так. Нас ведь много, старых друзей, а городок невеликий. Все друг с другом повязаны.

– Не имей сто рублей…

– Тогда уж не сто, а двести. С учетом инфляции.

– Не понимаю, как вам это удается? В наше-то время, когда каждый сам по себе…

– А вот и неправда! – живо возразила Ольга. – Как раз в наше-то время сурово необходимо держаться вместе. И помогать друг другу – во всем… Вон, например Рита, у серванта стоит, смеется. – Ольга глазами указала на нее Алексею. – Муж пил просто, что называется, «по-черному», из дома выгонял, постоянно ходила с бланшем под глазом. Ребята наши как взялись за него, поговорили пару раз – как бабка отшептала. Шелковый стал. Или Витька Суровцев… Помнишь его?

– Ну а как же! Его мать у нас историю вела. Кстати, а почему его нет?

– Витьку нашему еще два года сидеть. У них в конторе главбух проворовался и потянул за собой еще шесть человек. А у Витьки мать-старуха, жена да трое детей. Ну, мы сообща и помогаем по мере сил.

– Н-да-а, – только и смог проговорить Алексей. – По поговорке: гуртом и батька бить сподручнее.

– Точно, правильно! – подхватила Ольга. Она снова перешла на легкий, шутливый настрой. – Вот только в нашей крепкой, хорошо споенной, как любит выражаться Юра, компании, наблюдаются отдельные отщепенцы – не будем показывать пальцем…

– Все, все, сдаюсь, Оленька! – Алексей поднял руки вверх. – Сдаюсь на милость победителя! И – клянусь! – больше я от вас никуда, ни на шаг… Да, а много нас таких, отщепенцев-космополитов?

– Не-ет, что ты! Все, кто куда-нибудь уезжал, буквально все вернулись назад. Разве что только ты, да Стасик Красюк, да Маша Алексеенко… Да еще Марина. Помнишь Марину? – она хитро прищурилась.

– Какую Марину? – Алексей сначала не понял. Потом резко выпрямился в кресле. – Марину?  – Сердце прыгнуло и забухало сильно и громко, его удары отозвались в голове.

– Вот те на! Ребята, слушайте сюда, он хочет сказать, что не помнит Марину! – Ольга хохотала громко и заливисто, и оттого, видимо, никто, кроме Алексея, не разобрал ее слов. Да многим было и не до них.

– Оля, не надо! Что ты, в самом деле, зачем так…

Она перестала смеяться.

– Да ну тебя, ей Богу! Ну, насмешил! Чтобы ты, да ее не помнил, ну и дела-а, – она покрутила головой.

Глаза ее блестели. Она посмотрела на Алексея и вдруг негромко охнула.

– Да ты что, Алеша? – Она понизила голос. – Да ты прямо в лице переменился.

Алексей досадливо махнул рукой, привстал и снова сел.

– Погоди, – Ольга присела на подлокотник его кресла и попыталась заглянуть в лицо. – Да ты, никак…

– Ничего, ничего, Оля. Все в порядке. В норме.

– Погоди! Неужели ты…

– Да помню я, помню, – сказал Алексей и поморщился. – Все я помню, никого не забыл. И… ее помню. – Он хотел сказать «Марину», но сказал «ее». Почему-то он не мог вот так, просто-запросто назвать это имя. Не мог – и все тут.

Нет, не таким он представлял себе этот разговор.

Вчера, конечно, было не до него. Да и сегодня с утра тоже. Алексей подсознательно все время носил в себе начало этого разговора, он только никак не мог выбрать, с кем же его начать. С Юрой? Не избежишь, пока он не поймет, грубоватых шуток и многозначительных подмигиваний… С Ольгой? Но с женщиной – о женщине, как-то не то получится… С кем-нибудь из пришедших? Но только с Юрой да, пожалуй, немного с Ольгой у него успел наладиться тот душевный контакт, который позволил бы коснуться такой щекотливой темы…

И Алексей все отодвигал разговор «на потом».

Он сидел к Ольге в пол-оборота, боковым зрением видя ее лицо. Брови ее сосредоточенно сдвинулись, на лбу появилась упрямая поперечная складка – она о чем-то думала. Потом она чему-то кивнула, словно в подтверждение своих мыслей, положила ему на рукав пиджака руку, легонько пожала, шепнув: «Подожди», и вышла из комнаты.

Вернулась она с двумя рюмками, наполненными золотистой жидкостью, и протянула одну Алексею.

– Давай выпьем, Алеша. За тебя, чтобы у тебя все было хорошо… Это настоящий «Токай».

Вчерашний коньяк за ночь выветрился, а сегодня он старался пить только сухое, памятуя, что выпить придется с каждым, да не дай Бог, не один раз. Но к счастью – еще один весомый плюс здешней компании – пить его, как, впрочем, он заметил, и остальных, никто не заставлял. Как сказал утром Юра: «Чувствуй себя абсолютно раскованно, старик. У нас полная свобода личности: каждому по потребностям соизмеримо с его возможностями».

Они чокнулись и, глядя в глаза друг другу, медленно, смакуя, выпили.

– Люблю грешным делом хорошее вино, – сказала Ольга, смешно, по-детски облизывая губы. Потом снова присела на подлокотник. – Леша, – начала она неуверенно. – Ты извини, мне показалось…

– Да нет, ничего, что ты, – слабо улыбнулся он. – В чем извинить?

– Наверно, мне показалось… Ты, никак, все еще… ну, неравнодушен, что ли?

Алексей ничего не ответил. Он упрямо сжал губы и глядел перед собой. Нет, не такой разговор и не в такой обстановке мыслился ему.

Ольга резко поднялась и, потянув за руку, заставила его встать.

– Вот что, пойдем-ка на кухню, – решительно сказала она. – Там никто не помешает.

…Она уже не была веселой и оживленной хозяйкой дома, его одноклассницей. Перед ним стояла, положив руки ему на плечи и заглядывая в лицо, странно знакомая женщина, близкая и понятная, как сестра. Она смотрела на него с восхищенным удивлением и страхом, и непонятной Алексею тоской, и у него неожиданно появилось впечатление, что она как будто первый раз увидела его. Она вглядывалась в его лицо, ресницы ее трепетали от волнения, губы полураскрылись и тоже подрагивали. Потом она вдруг всхлипнула, глаза ее стали быстро наполняться слезами.

– Ой, Алешенька, да что же будет, – сказала она шепотом. – Ой, господи, Боже мой, да что же будет-то… Ты ее до сих пор любишь, да?

Слезы выливались у нее из глаз двумя извилистыми дорожками. Она шептала:

– Господи, Леша, да как же так может быть… Да что же будет-то, Леша…

– Что ты, Оля, – Алексей сделал неловкую попытку высвободиться. – Перестань, слышишь. Что было – то было, а сейчас что толку… И быльем поросло. – Он осторожно снял ее руки с плеч. – Ну, не надо, Оленька. Ничего не будет, как все было, так и останется… Что ты, в самом деле. Сама расстроилась, меня тоже расстроила. Видишь, – он вытащил из кармана круглый металлический пенальчик и потряс им. – Валидолишко, брат Ольга. Стареем, стареем, сердчишко ни к черту.

Он открутил крышку, вытряхнул на ладонь неполный столбик завернутых в вощеную бумагу таблеток. Достал одну и привычным движением сунул под язык. Закручивая крышку, успокаивающе сказал:

– Ничего, Ольга батьковна, может, все оно к лучшему.

– Ты сядь, Алеша.

– Пойдем лучше туда, вон там как весело.

Ольга с досадой поморщилась.

Там, в комнатах, уже включили магнитофон. Гром ударных, резкие синкопы трубы отчаянными всплесками доносились на кухню. Ольга уже не плакала. Она успела ополоснуть лицо здесь же под краном, и у нее в волосах блестели в солнечном луче маленькие капельки-росинки. Она сидела за столом у газовой плиты и методично терла кухонным полотенцем край стола из веселого светло-зеленого пластика. Лицо ее было серьезным и сосредоточенным.

– Ты сядь, Алеша.

Алексей послушно сел напротив, по другую сторону стола. Сел и положил сцепленные пальцами руки перед собой.

– Пожалуйста, Оленька.

– Ты знаешь… – Она прерывисто вздохнула. – Ты знаешь что… Она ведь сейчас здесь.

Алексей вдруг сделался легким-легким, до невероятности невесомым. Он наклонился над столом и не почувствовал своего тела. Он не понял даже, как же он может наклоняться, совершенно его не чувствуя.

– Она живет у сестры. Недалеко, на Комсомольской.

Алексей встал и растерянно посмотрел по сторонам. Снова сел и опять поднялся. Сделал шаг, другой к выходу из кухни, запахнулся и застегнул пиджак на все пуговицы, потом снова расстегнул его.

– Она приехала в отпуск откуда-то с севера. Такая… такая нервная вся, замкнутая. Я с ней случайно встретилась на улице. Как раз под Новый год. Мы зашли к ней, посидели, поговорили… Странная она какая-то стала. Как вроде обиженная на весь белый свет… И недавно, кажется, на прошлой неделе… или нет, на позапрошлой я ее снова видела. В универмаге. Я еще тогда, на Новый год, приглашала ее к нам, но она и слышать не захотела. С нашими ни с кем отношений не поддерживает. Вроде как нет ее здесь. Я потому вчера вечером, когда мы звонили, и забыла про нее.

– Оля…

– Да?

– Ты знаешь, где она живет?

– Да-да, конечноl

– Ты не могла бы…

– Конечно, конечно! Мы можем прямо сейчас…

Алексей напряженно кивнул.

– Я сейчас, только Юру предупредить… Нет, нет, – быстро сказала она, заметив невольное движение Алексея. – Нет-нет, я никому ничего. Просто скажу, что мы с тобой прогуляемся… в магазин, допустим.

Они вышли из дома. Ольга сразу взяла его под руку и повела через дворы на соседнюю улицу, молча, искоса поглядывая на него снизу вверх, суетливым движением правой руки поправляя сбивающийся пуховый платок.

Они прошли мимо старого кинотеатра, переделанного в свое время из жилого дома. Сейчас он называется «Знамя», машинально отметил про себя Алексей. А как он назывался тогда? Их любимый кинотеатр… Еще несколько десятков шагов он безуспешно пытался вспомнить, но вдруг резко остановился.

– Что с тобой, Алешенька? – тревожно спросила Ольга.

– Там же Комсомольская?

– Да, – Ольга недоуменно посмотрела на него. – А что?

Алексей стоял, сраженный внезапной догадкой.

– Послушай, Оля, – он перевел дух. – Она… живет там же?

– Где, Алешенька?

– Ну, там же, где тогда?

– Да-да, Алешенька, в той же самой квартире она и живет! Сестра-то ее никуда не уезжала, и она сейчас у нее остановилась. Квартира же большая, трехкомнатная, послевоенной сразу планировки.

Теперь они шли быстрее. Ольга не успевала за Алексеем, ей часто приходилось менять скорый шаг на неуклюжие пробежки. Алексей не замечал этого.

Он шел широко и размашисто, не глядя по сторонам, только вниз, под ноги, и не обращал внимания на подлаживающуюся к нему сбоку Ольгу. Теперь он вел ее за собой, безошибочно выбирая кратчайший путь между домами, словно ориентировался по стрелке внутреннего компаса.

Сколько раз он, бывало, ходил этой дорогой!..

Они вышли на Комсомольскую как раз в нужном месте. Сквозь ветки узенького скверика посреди проезжей части, на противоположной стороне улицы был виден тот самый дом – двухэтажный, сложенный из белого некогда кирпича, под острой черепичной крышей, с резными балконными решетками.

– Оля, – сказал Алексей.

– Да, Алешенька, – торопливо ответила она. – Ты побудь здесь, а я сейчас. Узнаю, дома ли она, и сейчас же – за тобой.

– Только ты… знаешь, не говори, что я здесь. Ладно?

– Не скажу! Только, Алешенька, как же… Ну да как получится, скажу, что старый знакомый. Хорошо, Алешенька?

Алексей не сходил с места, стоял там, где его оставила Ольга. Он следил за ней, пока она не скрылась за углом дома, и ему внезапно до спазм в горле захотелось курить. Он оглянулся по сторонам и, смущаясь, попросил сигарету у проходившего мимо паренька.

Круглая клумба в скверике была сейчас завалена грязным снегом.

Еще при дневном свете он примечал на клумбе самые красивые цветы. Распрощавшись у подъезда, он шел сюда и срезал их перочинным ножиком, перевязывал букет бечевкой и забрасывал его вон на тот балкон – крайний справа…

После первой затяжки он чуть было не выбросил сигарету, но, пересиливая себя, вновь поднес ко рту.

Табак не успокаивал. Успокоил его – по старой памяти – сам процесс курения. Он неспешно, неглубоко затягиваясь, докурил сигарету до самого фильтра и щелчком, чисто рефлекторным движением, отбросил окурок в глубокий снег под деревьями. И тут увидел Ольгу.

Она бежала к нему через сквер в расстегнутом, развевающемся от бега пальто, одной рукой неуклюже размахивала, а другой придерживала сползающий платок. С середины сквера она принялась призывно махать Алексею…

– Знаешь, – сказал он, внезапно остановившись у подъезда. – Если она меня не узнает, я сразу уйду.

– Не глупи, Алеша, – сказала Ольга, прерывисто дыша. Она еще не успокоилась после бега. – Иди, иди, горе ты мое!

По широкой деревянной лестнице с высокими ступеньками они поднялись на второй этаж, и Алексей опять остановился. Дверь квартиры была приоткрыта. Он оглянулся на Ольгу, поднял руку к звонку, но Ольга быстро перехватила ее.

– Заходи, – почему-то шепотом сказала она. Алексей покачал головой. Тогда Ольга сама толкнула массивную, обитую черным дерматином дверь и вошла в квартиру. Алексей, помешкав, нерешительно шагнул за ней.

Большая прихожая еле освещалась тусклой лампочкой, болтавшейся где-то высоко, под самым потолком. И в углах, и под вешалкой скопился мрак. В противоположной входной двери стороне угадывался такой же громадный коридор.

Ольга неплохо ориентировалась в этой полутьме. Она быстро сбросила сапожки, оставшись в шерстяных вязаных носках поверх капроновых чулок, потом пальто, платок и теперь торопила Алексея. Он покорно снял пальто и шапку, разулся, подумав, что хорошо, что на нем новые, только вчера днем купленные носки.

Длинным, еще более темным коридором Ольга повела Алексея за руку вглубь квартиры и, неожиданно остановившись, толчком распахнула незаметную в полутьме дверь комнаты.

Яркий свет ударил Алексею в глаза. Он лился из широкого окна, отражался от зеркала паркета… Алексей заморгал, привыкая, и не сразу заметил стоящую чуть сбоку окна женщину. Ольга слегка подтолкнула его. Он сделал несколько шагов и остановился. Женщина у окна показалась ему совсем незнакомой, чужой. Но она шагнула навстречу, и Алексей сразу же, по первому движению, узнал ее.

Он растеряно оглянулся, но увидел лишь затворяющуюся за Ольгой дверь.

– Здра… – голос его сорвался, и он несколько раз кашлянул. Он лихорадочно думал, как же поздороваться: «Здравствуй» или «Здравствуйте», но вдруг, сам не зная почему, слегка поклонился и сказал: – Добрый день!

– Здравствуйте! – голос ее был совершенно тот же, может, стал чуточку глубже и свободнее, богаче по интонации и красочней.

Но звучал он дежурно-равнодушно. Это был голос хозяйки дома, встречающей незнакомого гостя, о котором еще ровным счетом ничего неизвестно, с которым на первых порах волей-неволей приходится выполнять все жесткие требования этикета. Алексей вздрогнул и чуть отступил назад.

Марина улыбнулась ему – любезно, вежливо, обходительно – и крикнула мимо него:

– Оля, ты куда?

Поравнявшись с Алексеем, она сказала:

– Проходите, пожалуйста, присаживайтесь. Я сейчас вернусь, извините. – И добавила, видимо, сочтя нужным объяснить: – Удивляюсь просто Ольге, что с ней сегодня? Прямо-таки невежливо с ее стороны…

Она остановилась у закрытой двери и, повернув голову, улыбнулась ему еще раз, ослепительно и дежурно, чуть извинительно. И вдруг улыбка застыла на ее лице, превратившись в гримасу.

Алексей стоял посредине комнаты и видел, как расслабились и бессильно опустились ее руки. Она медленно повернулась к нему и прислонилась к дверному косяку, словно ноги не держали ее.

– Не может быть, – прошептала она едва слышно. – Нет-нет, не может быть, – она медленно покачала головой и опустила веки.

Алексей порывисто шагнул к ней и остановился. Не открывая глаз, она снова медленно покачала головой.

– Это ты, – то ли спрашивая, то ли утверждая, сказала она. – Это ты… Ну, скажи что-нибудь…

– Мариша… Здравствуй, Мариша…

Она открыла глаза, и Алексей задохнулся, заглянув в них.

Зеленые, словно первая трава весной, огромные и лучистые, они распахнулись навстречу Алексею изумлением и доверчивой радостью.

Их разделяло два шага.

Медленно, словно завороженные, они протянули друг другу руки и вздрогнули, когда пальцы соприкоснулись…

Марина была с Алексеем почти одного роста. Неловко склонившись, она уткнулась лицом в его плечо и тихонечко, будто про себя, повторяла снова и снова: «Боже мой, Леша… Это же ты, Лешенька… Боже мой, Боже мой!..», а он, одной рукой прижимая ее к себе, гладил взбитую, пышную копну рыжих, с медным отливом волос, упругих и жестких от лака, молчал, вдыхая запах странных, незнакомых духов, и мысли его кружились и путались.

Он склонил голову, потянулся губами к ее щеке, но она, не отрываясь от его плеча, вдруг мелко затрясла головой: «Нет-нет, Лешенька, подожди, милый, подожди, мой хороший…»

Массивная висячая сережка больно упиралась ему в шею. Марина тяжело, всем телом приникла к Алексею, он боялся пошевелиться, переступить с ноги на ногу, чтобы не потерять равновесие.

«Ну, вот и все! – неожиданно подумалось ему.  – Вот и все… Кончилась моя одиссея – сбылась мечта идиота. Вот я и нашел ее».

«Мариша, милая! – потом подумал он. И неприятно удивился, не ощутив на этот раз в полной мере того душевного подъема и трепета, с которым столько лет мысленно называл это имя. – Я просто устал, – поспешил он с оправданием самому себе. Элементарно, тривиально устал. Это всего лишь нервная разрядка. Это пройдет».

Он ласково, но сильно заставил ее поднять лицо и поцеловал раз, и другой. Голова пошла кругом, звенящая тишина охватила его.

Они стояли у закрытой двери и целовались неистово, взахлеб, словно пытались наверстать упущенное когда-то. Марина то отвечала со страстностью, которая снова бросала Алексея в звенящее безмолвие, то опять прятала лицо у него на плече. Тогда Алексей подносил к губам ее руку, покрывая мелкими, почти воздушными поцелуями от кончиков пальцев до локтя.

Марина опомнилась первой.

– Лешенька, миленький, подожди секундочку, – она откинула голову и смотрела, улыбаясь, на него. Глаза у нее по-прежнему сияли и искрились. – На кого я стала похожа, ты же меня всю растрепал.

– Ну что ты, Мариша, пустяки какие, – он снова попытался привлечь ее к себе.

– Тс-с-с! – она ласково провела кончиками пальцев по его губам. – Нехорошо, Лешенька, Оля-тo что подумает.

– Какая Оля?.. А-а, да она давно ушла!

– Нет. – Марина покачала головой. – Идем, позовем ее.

– Зачем?

– Надо, Лешенька, так надо, милый ты мой мальчик! – Она высвободилась из его объятий и повела за собой вглубь комнаты, приговаривая: – Сядь вот здесь, миленький, посиди минутку спокойненько, а я сейчас. Только приведу себя в порядок – и все. Хорошо?

Она усадила его на диван, резко наклонившись, быстро поцеловала в щеку и увернулась, смеясь, от его рук.

– Нет-нет, Лешенька! Сиди, где сидишь. Я сейчас…

Алексей смотрел, как она колдовала у зеркала с какими-то расческами, щетками, флакончиками, кисточками и пуховками, следил за ее легкими, грациозными движениями, такими скупыми, отточенными и законченными. Он смотрел и смотрел, хотя она уже несколько раз, повернувшись, говорила смущенно и просительно:

– Ну, что ты на меня так смотришь? Интересно, что ли? Отвернись, Лешенька, ну? Пожалуйста…

Она подкрасила губы, последний раз оглядела себя критически в зеркале и подошла к Алексею.

– Ну вот, я готова.

Алексей взял ее за руки и привлек к себе. Но она легко изогнулась, вывернулась и села рядом на диван.

– Лешенька, подожди, миленький, – шепнула она. – Подожди хоть немного! Мне нужно хоть чуть-чуть к тебе привыкнуть… Все так неожиданно, я до сих пор никак не могу поверить…

– Ты знаешь, я тоже. Тоже никак не верится, что ты здесь, со мной, рядом.

– Идем, Оля ждет. И не лохмать меня, пожалуйста. Для чего я причесывалась? Ну, не лохмать…

— …пока.

Марина вскочила с дивана и, отойдя на пару шагов, обернулась:

– Да, пока.

И, смеясь, легонько ударила его по рукам, когда он, быстро поднявшись, подошел к ней.

…Ольга сидела на кухне, смотрела в окно, кутаясь в свой пушистый серый платок, и не слышала, как они появились.

Марина, переступив порог, в одно мгновение оказалась рядом с ней, обняла за плечи, поцеловала.

– Ах, Оленька, ну какая же ты умница! Я так рада, так рада! Ты не представляешь, как я рада!

Алексей оставался в дверях.

– Спасибо, Оля! – сказал он. – Спасибо тебе!

Она только улыбнулась в ответ и кивнула. Хотела что-то сказать, но передумала и еще раз улыбнулась, жалостно кривя губы.

Алексей почему-то почувствовал себя в чем-то виноватым перед ней. Он торопливо прошел на кухню, сел на табуретку около стола.

Марина звонко хлопнула в ладоши:

– Итак, мальчики и девочки, минуточку внимания! Це дело трэба отметить. Сейчас мы быстренько что-нибудь сварганим в честь встречи… Оля, ты поможешь? А то Людка со своим благоверным укатила на дачу.

Ольга поднялась и сказала, глядя на Алексея:

– Я, пожалуй, пойду.

– Не-ет, не-ет, не-ет! – пропела Марина весело.

Она передвигалась по кухне быстро и ловко, словно перепархивала. – Ни-ку-да ты от нас не уйде-ешь! Мы тебя не отпускаем! Правда, Лешенька?

Открыв буфет, Марина выставляла на стол тарелки, чашки, какие-то коробочки, баночки, кульки…

– Действительно, Оля, что ты… сразу уходить, – запинаясь, проговорил Алексей. Он не хотел встретиться с ней глазами и говорил, глядя в сторону.

– Юра ждет. Я же не сказала, куда ухожу… Да и остальные…

Алексей в смущении заерзал на табуретке, чувствуя себя очень неловко. Действительно – Юра и все остальные… Как быстро, однако, он о них забыл. Они же собрались, собственно, из-за него.

– Оля, мы не долго. Немного посидим втроем и отправимся все вместе к вам. Хорошо? А, Мариша?

– Куда ты хочешь идти? – Марина уже поставила на огонь кастрюльку с водой, чайник и теперь задумчиво присела перед раскрытым холодильником. – У меня, конечно, не густо, но что-нибудь найдется. Та-ак, сыр есть, колбаски вот немного – полукопченая, кооперативная… Оливки на закуску – настоящие греческие. Эх, жалко, Людка шпроты забрала, сестра называется! Пропадут они на даче без шпрот!

– Мариш, а может, мы действительно прямо сейчас возьмем да пойдем к Юре с Олей, – нерешительно начал Алексей. – Там все наши собрались.

Он подошел к Марине, взял из ее рук банку майонеза и поставил на стол.

– Ну что, как ты?

Марина не ответила. Она мельком взглянула на Ольгу и отошла к буфету.

– Слава Богу, хлеб есть, – сказала она озабоченно. – А то я сегодня из дома не выбиралась.

Алексей подошел к ней сзади и дотронулся до плеча.

– Мариша, так ты как? Пойдем?

– Нет, нет! – торопливо ответила она, не оборачиваясь. – Ты извини, мне что-то всю неделю нездоровится. Сегодня даже в магазин не пошла. А ты иди. Тебя ж там ждут.

Алексей молча стоял рядом с ней.

– Ну ладно, мне пора, – прервала затянувшееся молчание Ольга. – До свидания!.. Алеша, ты нас все-таки не забывай. А с Юрой и остальными… не беспокойся, я все улажу. До свидания.

Алексей, не оборачиваясь, кивнул. Он не видел, как Ольга вышла из кухни, только через некоторое время услышал, как хлопнула входная дверь.

– Мариша…

– Что тебе?

– Почему ты к ним не хочешь?

– Тебе это очень надо? – зло спросила она и повернулась. – Очень хочется знать?

Было видно, что она старается сдержаться, не дать себе воли в чувствах и словах. Глаза ее потемнели, губы плотно сжались, превратившись в две узкие, ярко накрашенные полоски.

– Я же не в курсе, Мариша, ваших дел, – мягко, успокаивающе сказал Алексей. – Ты с ними в ссоре, да?

Он попытался погладить ее по плечу, но она резко отстранилась.

– Дай сигарету, – попросила она, протянув руку и нервно шевеля пальцами.

– Я не курю. Седьмой год уже.

– Да-а? – протянула Марина с непонятным Алексею выражением. – Может, ты и не пьешь?

– И не пью, – терпеливо подтвердил Алексей. И уточнил: – Как правило.

– А почему от тебя и табачком, и водочкой попахивает? – строго спросила она.

Алексей смешался, словно уличенный мальчишка.

– Нет, ну ты понимаешь… все-таки со старыми друзьями встретился… Выпили, конечно. А закурил я на улице – у прохожего стрельнул. От волнения, понимаешь…

Марина внимательно на него посмотрела. И неожиданно улыбнулась.

– Ну, если стрельнул… Ворошиловский стрелок, – она вздохнула и отстраненно провела рукой по его плечу, по груди. – Идем, Лешенька, в комнату. Устроим, Лешенька, пир на весь мир. Ты да я, да мы с тобой… Никого больше. Нам ведь никого не надо. Так, Лешенька?

Они уселись в комнате за накрытым круглым столом друг напротив друга.

– Командуй, Лешенька, – сказала Марина и ободряюще улыбнулась. – Ну, вперед! И с песней.

Алексей сорвал пробку из мягкой белой жести и сказал, слегка усмехнувшись:

– Смешно, однако. Как встретишь кого-нибудь, или просто захочется поговорить по душам, надо обязательно пить и есть. Получается, что только за столом можно общаться по-человечески. Ты не замечала?

– Что делать – традиция, идущая от седых времен. А традиции ломаются трудно. Ну, за что? За нашу встречу?

Марина заботливо пододвинула ему хлеб, положила на тарелку тушенку с картошкой, консервированный перец, колбасу, сыр… Алексей с расслабленной душой и теплотой в сердце смотрел на ее проворные руки.

Сама она лишь пожевала оливку, потом закурила и задумчиво принялась наблюдать за Алексеем.

– Честное слово, до чего люблю смотреть, как едят мужики после рюмки водки, – сказала она. – Ужасно аппетитно и с таким истовым наслаждением. Прямо-таки жить снова хочется… Да ты ешь, ешь, не обращай на меня внимания, мало ли что приходит в голову глупой бабе. Вот салат еще, давай положу.

Она наполнила рюмки и подняла свою.

– За что теперь?

Алексей с сомнением посмотрел на рюмку перед собой, потом на бутылку.

– Гм, все это, конечно, хорошо и здорово, только учти, я ведь пьянствую со вчерашнего вечера. Так что, делай соответствующие выводы.

Марина состроила большие глаза и преувеличенно испуганно спросила:

– А что, ты бываешь буйным?

– Еще каким! – подхватил Алексей. – Хватаю в обе руки по ножу и начинаю бегать за всеми, при этом кричу во всю глотку: «Нэ подходы-ы, зарэжу-у!».

Они рассмеялись.

– За нас с тобой, Мариша! За тебя – и за меня!

Она благодарно улыбнулась, медленно подняла и опустила веки.

– Как ты живешь, Леша? – неожиданно спросила она.

– Как живу? – переспросил он, покрутил вилку и аккуратно положил ее на стол.

– Да. Где ты, кто ты… С кем ты.

– Живу на Алтае, работаю в одном «хитром» конструкторском бюро. Особо высоко не забрался, всего-навсего заведую лабораторией. Ну, кандидат технических наук… Женат, двое детей. Мальчики, погодки. Старшему уже десять. В общем – все как у всех, или у многих. – Он помолчал и усмехнулся. – Если еще, то, как в анкетах: нет, не был, не участвовал, не имею, не привлекался, не состоял…

– Десять, – задумчиво повторила Марина. – В четвертом?

– В третьем. Заканчивает третий.

– А моя Лариска в этом году заканчивает школу.

Алексей поднял голову.

– Да-да, – кивнула она. – Как видишь: из молодых – да ранних.

Он отвел глаза и ничего не ответил.

«Вот так собачек и учат, – непонятно про кого подумал он. – За хвост – и палочкой».

Он отодвинул тарелку и потянулся за пачкой сигарет.

«Быстро, однако, восстанавливаются прошлые навыки!»

Привычно размял фильтр, чиркнул спичкой.

– С большим спортом, как понимаешь, пришлось на этом этапе распрощаться, – размеренно продолжала Марина. – Пошла работать на радиозавод, заочно окончила техникум. Поехала радисткой в Заполярье, там вышла замуж. Да только ненадолго… Живу сейчас в Норильске, работаю в узле связи. А здесь в отпуске за три года.

– А дочь?

– У мамы, в Рязани. Лариске моей на Севере не климат, как начала болеть с третьего класса… Ближе к экзаменам поеду к ним. А то и прямо на выпускной… Я ж ее, понимаешь ли, не растила, не воспитывала, – с горечью сказала она. – Только, понимаешь ли, деньги высылала.

– Не надо, Мариш, – попросил Алексей. – Не надо, слышишь?

– И верно, не надо! – Марина тряхнула головой. – В принципе, я в полном порядке, многие даже завидуют. Работой довольна, квартира есть, в деньгах особо не стеснена. А что еще мне надо?

– И у тебя, – нерешительно начал Алексей, – у тебя… никого?

– Никого, Лешенька! – Она сразу поняла, о чем он. – Можешь себе представить: не больной, здоровой бабе под сорок, а живет одна-одинешенька. Ни-ко-го!

– Как же так? Почему?

– Да вот так! Разве у вас на Алтае так не бывает?.. А зачем, Лешенька? У меня масса друзей, подруг. Что в жизни главное? Главное, я свободна, ни от кого не завишу. На работе меня ценят, я ее люблю и отдаю ей времени столько, сколько она на это требует. Не больше – но и не меньше. А остальное время – мое. И только мое. И вдруг, представь, какой-то чужой мужик станет жить у меня в доме, начнет бурчать каждый раз, когда ненароком задержишься на полчаса… Не-ет, ты его ублажай, ты стирай на него, обед готовь, тапочки подавай. А он в мгновенье ока на диван кверху брюхом, телевизор включил, газетой прикрылся – и уже сонные бульбы пускает. Нет уж, благодарствуйте! Эти современные мужички… Нет уж, я уж как-нибудь одна. На хлеб и на книги и сама в состоянии заработать – и для себя, и для дочери.

Она улыбнулась Алексею – одними губами.

Он видел, что ее глаза, одно время посветлевшие, стали во время этого короткого рассказа снова такими же темными, как тогда на кухне. Он встал, обошел стол кругом, остановился рядом с ней. Легонько, чуть слышным прикосновением провел ладонью по ее слегка склоненной голове, по шее, плечам.

– Ты знаешь, – шепнул он ей на ухо, – мне очень не нравится, как мы сидим. Будто на дипломатическом рауте, честное слово. Только смокингов не хватает. Я так не хочу.

– А что ты хочешь?

– Я хочу рядом с тобой.

– Бери стул, – сказала она, не поворачивая головы.

– Нет, так тоже нехорошо. Давай лучше придвинем стол к дивану.

Старомодный обеденный стол, как Алексей и предполагал, оказался достаточно тяжелым. Стараясь ничего на нем не опрокинуть, не разбить, Алексей нарочито суетился, как мог, и незаметно, боковым зрением, следил за Мариной. «Мариш, помоги, а? А то мне одному не справиться, неудобно, чертl» Может, ему показалось, но из-за этой затеянной им возни она немного отвлеклась от своих мыслей.

Они сели рядом, и Алексей откинулся на спинку дивана.

– Мариша, – позвал он. А когда она повернула голову, спросил: – Ты помнишь нашу беседку?

Слабая улыбка появилась на ее губах.

– А как мы ездили на рыбалку? – продолжал он, стараясь сдержать усиливающееся стеснение в груди.

– В Гнилой затон?

– Помнишь, да? Ты еще там поймала гигантскую щуку – килограммов этак на пять.

– Разве?.. Да нет же, в ней, по-моему, и двух кило не было. Ты сам забыл! Мы же потом специально ее в магазине взвешивали.

– Ну вот! И соврать-то красиво не дашь. А я, между прочим, для тебя стараюсь, укрепляю твой рыбацкий авторитет!

Алексей взял Марину за руку. Она послушно повернулась к нему.

Он смотрел ей в глаза и говорил:

– А помнишь…

Она отвечала одними глазами:

«Помню…»

Ощущение чего-то абсолютно нереального накатилось на Алексея.

Что же получается, оказывается, что заветные воспоминания хранились бережно не только им одним, оказывается, они тоже сберегались той маленькой светловолосой девчонкой с россыпью конопушек, что сидела за партой впереди; той, которая когда-то давно, очень давно – или вчера? – ждала его в заброшенной беседке глухого уголка старого парка; той, которая с радостным визгом бросилась ему на шею среди толпы, окружившей ее в спортивном зале, когда судья объявил, что пятнадцатилетняя школьница Марина Филонова, заняв второе место в областных соревнованиях, выполнила норматив мастера спорта… Стоп! Вот дальше не надо бы… Не надо… Фотография в газете, интервью по местному телевидению восходящей звезды художественной гимнастики, олимпийской надежды, речь завуча на школьной линейке тридцать первого августа, где упоминалась «гордость нашей школы, с блеском защитившая спортивную честь всего нашего города»… Мордастые мальчики-боксеры, длинноногие и поджарые мальчики-легкоатлеты, косолапые, с мощными плечами и спинами мальчики-штангисты – и совсем уж аморфные фигуры мальчиков-шаркунов с городской танцплощадки…

«Помнишь?» – спросил ее глазами Алексей.

«Помню…» – ответила она глазами.

«Ты прости, я был виноват перед тобой».

«В чем ты-то был тогда виноват?!»

«Мне надо было тогда подойти первому. Я же знал, что через две недели после той нашей ссоры ты разогнала всех своих… поклонников. Но я не шел, я упивался своей обидой… Мне даже нравилось тогда быть обиженным».

«Но если бы не я со своими… заскоками, тебе бы не пришлось думать, кому первому подойти».

«Все равно, прости».

«Но как я могу простить тебя за свою вину?»

«Нашу».

«Нашу?»

«Да, нашу. Мы расплатились за нее полностью».

«Ты расплатился?»

«Я – да. За все. А ты?»

«Да».

«Всё?»

«Всё!»

«И больше не вспоминать?»

«Никогда».

«А ты помнишь мою записку?»

«Зачем ты спрашиваешь о таких вещах?!»

«Но ты помнишь?»

«Такого не забывают».

«Я хочу сказать тебе это еще раз. Можно?»

«Да-да. Да! Говори…»

«Я люблю тебя».

Глаза ее снова были цвета весны. Они становились ближе и ближе, Алексей чувствовал, как растворяется в их нежной, ласковой беспредельности…

– Пусти меня, милый, – шепнула она. – Пусти меня, я сейчас.

Марина легко, на цыпочках, подбежала к окну, одним движением задернула тяжелую плотную штору. Комната сразу погрузилась в полумрак, и Алексею показалось, что все вещи в ней вдруг увеличились в размерах, придвинувшись ближе к нему. Тонкий солнечный лучик высвечивал пляшущие пылинки и падал на столик у трюмо, в своей конечной точке разбрызгиваясь в каком-то граненом флакончике. Алексею вдруг представилось, что лучик идет не сверху, от окна, а от флакончика, словно луч прожектора на полигоне во время ночных испытаний.

Он ощутил руки Марины у себя на плечах.

– Вот и я, мой миленький! Ты даже соскучиться не успел, да?

– Я так долго ждал тебя, – невнятно пробормотал он. – Так долго – тысячу лет…

Где-то далеко, за стеной, прозвучали позывные «Маяка».

Алексей очнулся от легкой дремы. Левую руку он почти не чувствовал: от локтя и ниже она набрякла и затекла. Но он боялся пошевелиться, чтобы не потревожить Марину. Она задремала раньше, уютно устроившись на его руке. Тесно прижавшись к нему и полуобняв, она ровно дышала ему в ухо.

По глухой темноте в комнате он понял, что уже вечер, а то и ночь.

Алексей лежал и улыбался в темноту. Все было хорошо и просто. Вот она, вот он – они вместе. Как и должно было быть с самого начала. Они вместе. Теперь так будет всегда. Решено, да, так теперь будет всегда…

Конечно, возникают вполне определенные проблемы, достаточно большие. Но это неизбежно. Дом, работа… Безболезненно, разумеется, эти проблемы разрешить не получится: ни для него самого, ни для тех, кого они, в разной степени, касаются.

Итак, прежде всего, нужен аналитический подход. Необходимо расчленить проблему на отдельные вопросы и решать каждый по отдельности. Но, не забывая при этом об их тесной увязке.

Татьяна… ну, с ней-то как раз будет проще и безболезненней всего. Она сама давно и явно тяготится их совместной жизнью. Особенно стало заметно, как пошел в школу младший…

Игорешка с Сергеем… Совершенно идиотская практика, что дети всегда остаются с матерью. А с другой стороны – что сможет дать им он? За прошедшие-то годы он, отец, даже видел их урывками, пропадая с утра до вечера в своем КБ. А бесконечные командировки, а выезды на полигон, когда испытания затягиваются на недели, на месяцы!..

Как там принято писать в праздничных открытках и телеграммах: «успехов в труде и счастья в личной жизни»?.. Большое спасибо за добрые пожелания. Успехи в труде есть, как не быть, что зря скромничать. А вот насчет личной, так сказать, жизни… Со счастьем-то было все время как-то посложнее, понапряженней… Но зато сейчас – вот оно, здесь, живое и осязаемое! Неужели оно все-таки будет?

Ладно! Все вопросы – до возвращения. Татьяна – женщина умная и интеллигентная, должна понять, черт возьми!.. Итак, быстрее в Москву, закончить дела – и домой. Да поскорее. Нельзя больше терять ни одного дня. Мы и так слишком долго обкрадывали самих себя…

Дыхание Марины изменилось, и Алексей понял, что она проснулась.

– Привет, – шепнул он.

– Ой, я, кажется, уснула.

– Ага… И я тоже немного подремал. – Алексей повернулся к ней. – Отдай мою руку!

Марина села и потянулась.

– Хорошо-то как! Сла-адко!

– Да, милая, да! – Он помолчал, массируя руку. – А знаешь, я тебя больше никуда не отпущу. Вернее, отпущу – но очень и очень ненадолго.

– Что ты имеешь в виду?

– А то. Как там у вас, в Норильске, найдется мне работенка по специальности?

Марина повернулась к нему.

– Ах, вот оно что-о! – протянула она. – Охота к перемене мест?

– Нет, зачем же, – сказал Алексей и придвинулся к ней поближе. – Просто я вполне официально делаю тебе предложение.

– Какое предложение?

– Официальное. Предлагаю руку и сердце. Выйдешь за меня замуж и…

Марина коротко рассмеялась и, протянув руку, потрепала его за волосы. Потом взяла со стола сигареты и закурила.

– Так что скажешь?

– Включи торшер, а? – сказала она. – В темноте дыма не видно и сигарета получается какая-то невкусная.

Она сидела, подтянув колени к груди, и пристально рассматривала тлеющий кончик сигареты. Алексей смотрел на нее и ждал.

– Ты здорово обиделся, что я не согласилась пойти к Ольге? – неожиданно спросила Марина.

– Да как тебе сказать… Вообще-то, да. Но потом подумал, что у тебя на это есть свои основания, вот и все.

– Да, ты прав. Не люблю я эту… гоп-компанию. Может, это нелепо, глупо. Да, скорее всего, и нелепо, и глупо – по-бабьи нелогично. И все же – не люблю.

– Почему?

– Почему… Да потому, что они все какие-то… слишком уж сытые, благополучные. – Алексею послышалось в ее тоне презрение.

– Благополучные да сытые – разве это плохо? – удивился он. – Знаешь, на фоне всеобщей нищеты…

– Вот именно! Это-то и страшно… Ты не понял. Прежде всего – они сытые, то есть всем уже наевшиеся. Всем, понимаешь? А благополучные – в том смысле, что им больше ничего в жизни не надо. Нет, конечно, им хочется иметь больше, но только… как это по-вашему, по научному… Больше количественно, а не качественно. Жратвы – побольше и повкуснее, питья – покрепче и, опять же, побольше. Баб хочется – послаще, квартиру – пошикарней, в квартиру – тоже всего самого наимодернового. Они всем довольны, любые перемены им – как кол в глотку. У них свой собственный мирок. Они веселые, все из себя такие задорные… По субботам соберутся, «побалдеют» вдоволь, – губы ее презрительно-насмешливо скривились.

– Ты не преувеличиваешь? По-моему, они очень приличные все люди, – примирительно сказал Алексей. – Я очень рад был их видеть.

– Лешенька, святая ты простота! Сколько ты здесь не был – десять лет, пятнадцать?

– Да, около того. Даже больше.

– А люди имеют такую особенность – изменяться. Даже твои старые добрые знакомые и друзья. Только вот кто в одну, а кто и в другую сторону.

– Откуда ты знаешь? Сама говоришь, что с ними не контактируешь.

– Городок наш маленький, все всё про всех знают – не спрячешься. Я, Лешенька, почти каждый отпуск здесь бываю.

Алексей подумал, помолчал.

– Но, Мариша, ты же не будешь спорить, что каждому хочется жить завтра лучше, чем сегодня, хоть на чуть-чуть. А во-вторых, живут они… ну, чуть-чуть выше среднего. Зато веселиться умеют. Мне понравилось. Вполне прилично и пристойно.

– Пристойно, говоришь? А тебе надо, чтобы они перепились до поросячьего визга, жен своих друзей у тех на глазах в соседнюю комнату таскали? Или что-нибудь поневиннее: бутылочку на поцелуи крутить, или, скажем, скабрезные шарады загадывать?

– Ну, ты уж совсем…

– Подожди, не перебивай… Не-ет, чего-чего, а внешнего лоска у них предостаточно. Только ты им в души, внутрь загляни! За душой-то – пшик, ничего, пусто! Не считая, разумеется, машин, нечитанных книг, ковров да японских двухкассетников. Теперь вот по видеомагнитофонам сохнут… Да, кстати, только честно: подкатывались уже к тебе?

– В каком смысле?

– В самом простом. Достать, урвать, хапнуть… Через тебя. Дубленку там, резину для «Жигуля». Или «Жигуль» поменять с доплатой на «Волгу».

– Да ну, Мариша, чепуха какая! – Алексей уже был не рад такому повороту в разговоре. – Люди как люди. И вообще, у каждого, видимо, есть свои слабости.

Смущаясь, он не знал, что и как противопоставить ее словам. Одно он знал твердо – ни за что на свете он не скажет ей, что уже взял два заказа на облепиховое масло, один заказ на японские кассеты для магнитофона, заказ на сурочьи шкурки, а Юра, хвалясь поутру своими новыми «Жигулями», завел разговор о кожаных пиджаках. «Понимаешь, Лёха, у меня пятьдесят второй размер, четвертый рост – почти как у тебя. А ты, старик, по всей стране мотаешься, тебе с этим делом проще…»

– И что, – осторожно спросил Алексей, – по-твоему, в этой компании все такие?

– Все – не все, этого я не говорила. Да это и не так уж важно, важен ее дух. Заправляют там всеми делами именно они. Юрочка твой, например… еще трое-четверо. Такая, знаешь, крепкая, сплоченная, прямо-таки железобетонная кучка.

– Н-ну, не знаю, не знаю. Тебе видней. Возражать трудно, почти двадцать лет, как-никак… Срок, действительно, большой.

– Ольгу жалко, – будто не слыша его, сказала Марина. Она раздавила в пепельнице наполовину выкуренную сигарету и сидела, по-прежнему обняв колени. – Пропадет ведь. Если уже не пропала.

– Мариша!

– Затянет ее это болото. Сделают из нее то же, что и из меня пытались… некоторые.

– Мариша!

– Оставь, Леша, не надо! Ты извини, не хотела об этом говорить, тем более с тобой. А если честно: кому я могу это высказать, если не тебе?

– Спасибо.

– Славный ты, Лешенька, очень славный. Добрый, хороший, ласковый. Какой-то даже не от мира сего… А у меня, Лешенька, душа пустая. Понимаешь – душа! Что могу – не хочу, а что хочу – не могу. Видно, много чего не так делала в свое время. Не тем богам молилась, не в те окошки заглядывала, не к той мечте душой тянулась. Вот и опустошилась она… И вдруг – ты, Лешенька! Как подарок, как солнышко ясное среди ненастья. А потом снова будут тучи. Снова…

Она прикрыла глаза руками и покачала головой.

Алексей осторожно погладил ее по плечу.

– Не надо, милый, не надо. Побудь немного один, ладно? Сейчас все пройдет, сейчас…

Алексей лежал, курил, стряхивая пепел в пепельницу, поставленную на грудь поверх простыни, и думал, что весь последний десяток лет не приходилось на его долю столько впечатлений и эмоции, сколько за одни эти сутки.

«Вот, даже курить снова начал, – усмехнулся он про себя. – Теперь заново придется отвыкать, снова иголки с гипнозом… Хотя иногда, признаться, сигарета выручает. Вот как сейчас. Говорить что-то утешительное – а что, собственно, скажешь? Не зная всех обстоятельств, утешая, можно ненароком так оскорбить, обидеть… Но сосредоточенно куришь и – пожалуйста! – все видят, что человек занят, что человек думу думает, может, мировые проблемы решает!»

– Мариша, – не выдержав все же молчания, позвал он.

– Что, миленький? – заботливо склонилась над ним Марина.

– Я тут прикидывал, я смогу приехать к тебе только летом, не раньше.

Марина откинулась на подушку рядом с ним и устремила взгляд в потолок.

– У тебя дела в наших краях?

– Ты имеешь в виду по службе? Нет, зачем. Я приеду к тебе. По-моему, все решено, не так ли? Но если ты не хочешь, мы можем перебраться в какой-нибудь другой город, устроимся там… А что! – эта мысль понравилась Алексею. – А что! Я попробую перевестись по своему ведомству. Мне недавно предлагали перевод в Алма-Ату, столица как-никак. К счастью, я однозначного ответа не дал… А тебе, как связисту, совсем нетрудно будет подыскать у нас хорошее место.

– Ах, Лешенька, Лешенька, – вздохнула Марина. – Опять ты за свое. Все-то у тебя легко и просто.

– Ну, поначалу, конечно, сложностей не избежать, это я себе немного представляю… Главное – я тебя нашел. И хочу теперь быть с тобой всегда.

– Спасибо, Лешенька! Спасибо. Хороший ты мальчик, Леша, очень хороший. Только…

– Что?

– Чувствуется, что ты технарь, Лешенька. Технарь – до мозга костей.

– Ну и что? Технари разве не люди?

– Ну вот, ты уже и обиделся. Извини, я не хотела. Просто, Лешенька, жизнь намного сложнее твоих железок. В технике ты разбираешься, а в жизни, извини – нет… Ты уже все решил, все расписал.

– Ну да.

– И за меня тоже.

– Почему – за тебя? За нас!

– Лешенька, давай оставим это. На потом, понимаешь? Сложно все, запутано.

– — Ничуть! Наоборот, все очень просто, – Алексей приподнялся на локте и осторожно поцеловал ее около уха. – Я хочу быть с тобой.

– А меня ты спросил?

– Н-не понял.

– Ну… ты спросил, чего хочу я?

– А что тут спрашивать? По-моему, все ясно… Ну, хорошо, что хочешь ты?

– А я отвечу.

– Ответь.

Марина молчала.

– Так что ты?

– О, я хочу много, Лешенька!.. Хочу жить хорошо и весело. Уж если веселиться – так чтоб пыль столбом, а если грустить – так чтоб камни вокруг плакали. Еще хочу, чтобы окружали меня милые, добрые, умные люди. Может, смешно это тебе слышать… Конечно, я говорю прописные истины. Только для меня, Лешенька, слова эти не пустой звук. Я их выстрадала – всей своей жизнью. И если до сих пор ничего у меня не получалось, так ведь мечтать, Лешенька, никому не заказано!.. Я и любить хочу, чтобы без оглядки, чтобы все вокруг меня радовалось и трепетало. Я бы всю себя отдала, Лешенька, всю – от носика до хвостика – но надо, чтобы не только меня любили, понимаешь, а чтобы и я любила. Вот так, Лешенька, вот так, милый мой мальчик!

– Но я же…

– А ко мне не приезжай, не надо. Ни в командировку, ни в отпуск.

– Я приеду совсем.

– Тем более – совсем.

– Ты шутишь?

– Лешенька! Да разве этим шутят?

– Но почему? Почему, Мариша?

– Ты извини, но ты сам хотел… Я ведь предлагала, давай отставим этот разговор на потом.

– Нет, давай сейчас!.. Так почему же?

– Разве так сложно понять?

– Ты не отвечай вопросом на вопрос. Объясни, почему? Или не хочешь становиться, как говорят, «разлучницей»? Семью, так сказать, разрушать… Или – что?

– Нет, милый, нет! Что ты, ты меня не знаешь, меня такие пустяки не остановят. Какое мне дело до других, если мне будет хорошо? Каждый умирает в одиночку, Лешенька, и счастье свое строит отнюдь не в коллективе, на бригадном подряде.

– Тогда в чем же дело?.. Может… во мне?

– Хороший ты мальчик, Леша…

– Ты это уже говорила.

– И готова сказать еще сотню, тысячу раз.

– Но это не ответ!

– Я же объяснила. Я не люблю тебя – вот и все.

Алексей уже давно, подоткнув под бок подушку и опершись спиной о ковер над диваном, сидел около Марины и размеренными, машинальными движениями ласково поглаживал ее руку от запястья до плеча и обратно. Но тут его пальцы дрогнули, и он, не замечая, что делает, крепко сжал ее руку.

– Мне больно, Леша.

– Что? – не понял он.

– Отпусти, пожалуйста, – тихонько попросила Марина. – Руку отпусти, больно.

– Да-да, – сказал он. – Да, конечно.

Он разжал пальцы, поднес их к глазам, недоуменно рассматривая, перевел взгляд на Марину, потом медленно протянул к ней руку и дотронулся до щеки.

– Но… как же так, Мариша? Как же так, ведь… Нет, ты что-то не то говоришь.

– А что мне надо было сказать, по-твоему? Что? – горько повторила она. – Обманывать я тебя не хочу. Не могу я тебя обманывать, Лешенька, милый мой, хороший мой! Понимаешь, не мо-гу!

– Но я же…

– Я слишком долго следовала правилам нашей жизни – лгала, приспосабливалась, изворачивалась… Но с тобой не хочу. Тебе нельзя врать. Пусть один-единственный раз, перед тобой, я хочу быть честной и искренней – до конца, до предела.

– Но я же… я не знаю… Я же помню, как ты меня встретила! Это ведь неправда, что ты говоришь! Ну, скажи, что это все неправда!

Марина покачала головой, по-прежнему глядя вверх.

– Правда, Лешенька. Чистая правда.

– Но я же помню, как ты меня встретила!.. И потом, и сейчас… и все это…

– Ах, это! – Она повернулась к нему. – Миленький мой! Да ты действительно ничегошеньки не понял! Лешенька, светлая твоя душа!.. Все это – это потому, что я любила тебя!.. Как я любила тебя, Лешенька! Тебя, только тебя одного, единственного на всем белом свете. Хотя поняла это только потом. А сегодня… Как я обрадовалась тебе сегодня! Тебе, который оттуда, из нашего с тобой «издалека». Ты, Лешенька – моя юность, моя молодость, моя любовь, мое горе-горькое и радость моя, сладкая до боли. Ты – радуга в небе, ты – остров в океане, ты мираж, ты призрак из лунного света… Ты – мечта… Тебе хорошо со мной?

– Я… я не знаю. Я…

– Нет, Лешенька, нет, милый! Ты забудь на минутку весь наш этот разговор, ладно? Ты прислушайся к себе. Тебе хорошо было со мной?

– Да! Конечно же, да! Мне и сейчас очень, очень хорошо с тобой, ты представить…

– Тс-с!.. Не надо. Не надо ничего говорить такого… обязывающего. Ты просто иди сюда, вот сюда, положи мне голову на грудь, вот так… Обними меня… Вот видишь, и мне хорошо с тобой. Но так хорошо больше никогда не будет. Молчи, молчи! Миражи развеиваются, призраки тают, и все возвращается на круги своя… Ты сам это прекрасно понимаешь, милый мой мальчик, только боишься признаться. На прошлом, Лешенька, далеко не уедешь – себе дороже! На то оно и прошлое, Леша. Прошлое вспыхнет, как молния, и ослепит на миг, а света от него не жди, его не будет. Его просто нет. Сегодня нам хорошо, сегодня – наш с тобой день. Мы его взяли взаймы у прошлого, и как все долги его придется отдавать… Но сегодня – он наш! Завтра… Завтра – твой день, и – мой день. А сегодня – наш.

Она говорила и говорила, ласково и нежно перебирая его волосы, а он слушал ее как в полусне, куда загонял этот ласковый, вкрадчивый голос, слабо пытался с ним бороться, подыскивая доводы против, но на ум не приходило ничего стоящего, чем можно было бы разбить смысл ее слов. Он будто попал в какую-то вязкую, засасывающую среду, которая отнимала все силы, не давая не только думать, но просто чувствовать. Он попытался пошевелиться, однако мозг не подчинился, не отдал приказ мышцам, застывшим в летаргии, а вязкая среда проникала уже внутрь, безжалостно холодила сердце, голову, вымораживая что-то бесконечно дорогое, и Алексей мысленно застонал, словно от боли…

Он вдруг отчетливо, абсолютно отчетливо понял, что ее слова – это как раз та самая правда, горькая и нелицеприятная, которую бывает так трудно найти, еще труднее понять, и уж совсем неизмеримо трудно высказать вслух со всей прямотой, ничего не скрывая и не утаивая. Та самая правда, схожая с лекарством, потому что большие дозы ее могут убить, вместо того, чтобы вылечить.

Миражи тают, призраки развеиваются – особенно прошлого – стоит подойти к ним вплотную. И лишь тогда понимаешь, что все это долгое время ты любил только их – миражные, призрачные воспоминания, любил сами воспоминания, а не предмет воспоминаний. Тем более не теперешнюю ее: чужую и, в сущности, совсем незнакомую женщину, которую сейчас сжимаешь в объятиях, с каждым мигом испытывая все большую и большую неловкость, переходящую в желание отстраниться…

Она говорила и говорила, а голос ее тихо и плавно обволакивал пугливые, хрупкие шары-воспоминания. Алексей попытался заслонить их, выхватить из потока слов, но они с легким хрустом давились у него в руках. Осколки были острыми, они больно резали руки и, планируя, словно сухие листья, падали вниз, на мокрый, холодный асфальт. Осколков оказалось непонятно много. Их становилось все больше и больше, самых разных – крупных и мелких, едва заметных глазу. Они вспыхивали на лету последний раз всеми былыми красками и гасли, превращаясь в обыкновенные стекляшки.

«Ты прости меня, прощай, – вечно помнить обещай…»

Узор из стекляшек складывался в слова когда-то давно слышанной песенки, и он усмехнулся, горько и бессильно, их претенциозности.

«Вечно!..» Что может быть глупее вечности!.. Как она сказала – «себе дороже»? Он подумал об этом неожиданно трезво и спокойно.

«Ты прости меня, прощай, – долго помнить обещай…»

Все кончилось – и все начиналось. Он хотел вернуться – и вернулся. Но нельзя дважды войти в одну реку – он забыл об этом и поплатился. Закольцованности не получилось, да и не должно было получиться. Получилась спираль, и вот он теперь уже на новом ее витке.

Холодно, как холодно стало…

Холод гнездился повсюду, сковывая мысли и чувства, но Алексей был сейчас почти рад этому. Он понимал, что по-настоящему все еще впереди, что скоро, может, через день, может, через неделю, он не мог знать, когда, но замороженность отпустит, и, как рана после того, как кончается действие наркоза, дадут знать о себе и ее слова, и пустота, оставшаяся вместо не сбереженных шаров-воспоминаний, и его бессилие что-либо изменить в случившемся, и его собственные мысли, его слова, его поступки за весь сегодняшний день… и многое-многое другое, о чем он сейчас не подозревал, да и не мог даже предположить – что же будет это другое. Он чувствовал, что по-настоящему все еще впереди, что впереди – его дом, который он мысленно уже разрушил, что впереди – его работа, на которой он мысленно уже поставил крест. Что впереди – его прежняя жизнь, которую он уже мысленно переопределил и расцветил праздничными флагами, но она все равно будет катиться по раз и теперь уже навсегда проложенным рельсам, и в которой вряд ли уже найдется место для радостных, волшебных шаров-воспоминаний, в которой уже не будет стремления мчаться куда-то, сломя голову, за своей мечтой, как не будет, впрочем, и самой мечты.

Что-то сломалось… и заклинило. В нем самом. На ходу, при разбеге.

Аукнулось – и откликнулось.

Себе – дороже.

Дороже…

Совсем недавно тишина звоном отражалась от этих стен. А теперь пол подрагивает от колес проезжающего мимо трамвая… Ах, нет, в этом городке нет, и никогда не было трамваев. Это что-то другое ритмично бьет и стучит – сильно, упруго. Может быть, даже в нем самом.

Холодно, зябко…

Все.

– А ты знаешь, ту пленку я нечаянно засветил.

– Какую пленку?

– Ну, ту… Помнишь, когда ты уезжала… Фотопленку.

Марина резко отстранилась.

– Ты что?

– Пусти меня! – сдавленным голосом сказала она. – Пусти, не надо! – она встала.

– Мариша! – позвал Алексей. – Мариша!

Она подошла к шкафу, достала из ящика простыню и закуталась в нее.

– Все, Лешенька, все, мой милый! – Она села в кресло и закрыла лицо руками.

– Мариша! – приподнявшись на локте, снова позвал Алексей.

– Все-все-все! – скороговоркой сказала она. – Поднимайся, Леша, садись за стол. Только верхний свет пока не включай.

Она сидела все в той же позе, пока Алексей, стараясь двигаться бесшумно, торопливо одевался.

Он сел на диван и долго смотрел на нее.

– Тебе не холодно? – спросил он. – Ты простудишься.

Она отрицательно качнула головой.

– Я напишу тебе?

– Нет, не надо, – сказала она из-за ладоней немного приглушенно и слегка в нос. – Не надо.

– Ну, я… тогда пошел?

– Да-да. Тебя проводить?

– Спасибо. Я сам.

Он постоял немного перед ней, потом повернулся и пошел к выходу, чутко прислушиваясь к тому, что делалось за спиной. Он вышагивал деревянной походкой, не чувствуя ни ног, ни рук, ни тела, словно внутренний холод сковал заодно и их. Почти у самой двери он зацепился ногой за стул и с грохотом его опрокинул. Быстро обернулся, но Марина даже не пошевелилась. Спрятанные за ладони, глаза ее были наверняка закрыты.

Алексей нагнулся, поднял стул, аккуратно отставил в сторону. Помедлил немного на пороге и вышел в темный коридор, осторожно прикрыв за собой дверь комнаты.

На такси в это время, да еще почти на окраине, он не рассчитывал.

Он дошел до проспекта квартал вверх и здесь почти сразу остановил частника на новом «Москвиче». Не торгуясь, за три рубля доехал до вокзала, и ему повезло, сразу же удалось сесть в проходящий поезд до Москвы. Вместе с билетом Алексей сунул проводнице пятерку, и смышленая тетка проводила его в пустое двухместное купе. Первый раз в своей жизни ему довелось ехать в мягком вагоне.

Он закрыл дверь на щеколдочку, выключил свет и почти до рассвета просидел у темного окна, слушая перестук колес. На редких станциях он откидывался на спинку дивана и прикрывал глаза, а на перегонах бездумно следил за далекими, редкими проплывающими мимо огоньками.

Потом он постелил себе на диване по ходу поезда, лег и спокойно уснул.

Во вторник в кабинете главного инженера состоялась церемония подписания актов приема-передачи техдокументации. Тем же вечером у себя в гостиничном номере он устроил для главного и троих завлабов «отвальный» ужин, а в среду самолет за шесть часов доставил его домой.

…Жизнь продолжалась. Своим чередом прошла весна, за ней настало лето. В этом году время отпусков у Алексея и Татьяны совпало и, оставив детей под присмотром бабушки, они «дикарями» поехали в Пицунду – отдыхать.