Утром ехали в НИИ под моросящим дождем, но подул ветер и он перестал. Потеплело. На небе появились прогалины, по-весеннему ярко-синие, веселые. Асфальтовые дорожки подсыхали на глазах, и Банник неожиданно предложил прогуляться до дальней лаборатории.

Шли не торопясь, легко, почти без разговоров. Банник даже расстегнул пальто, с удовольствием посматривая по сторонам.

— Как считаешь, что-нибудь дельное предложат? — спросил он небрежно, словно мимоходом.

— Едва ли, — не задумываясь, ответил Баринов. — Ты сам-то в это веришь?

— Ну и ладно, — легко согласился Банник. — Да, кстати, не планируй ничего на этот понедельник. В НПО назначено совещание с участием высшего руководства. — И добавил многозначительно: — Захаров тоже будет.

Баринов оживился.

— Ага, наконец-то! Славно, славно! Долго он от меня бегал, теперь не скроется. Значит, физию я ему там же и начищу.

— Это что, у вас у Бариновых фамильное — тяга к рукосуйству? — иронически сказал Банник. — Шишкову ты челюсть сломал, мне через Долгополова грозился морду набить. А твой родственничек некогда все же натурально врезал — оч-чень профессиональный хук справа, — он потрогал левую скулу.

— Так ведь, Николай Осипович, признай — за дело! — не смутился Баринов. — Не на дуэль же, право слово, вызывать... Долгополову, между прочим, тоже причитается.

— А вот Долгополова не трожь, он мой! — строго сказал Банник и даже погрозил пальцем. — В понедельник подпишу приказ о его увольнении — по собственному желанию. — И добавил в ответ на удивленный взгляд Баринова: — Это, парень, я тебя не могу уволить самолично, ты у нас номенклатура Президиума Академии и Совмина. А замдиректора по общим вопросам... — Он пренебрежительно махнул рукой. — На базаре таких — пучок на пятачок.

Когда Банник достал из кармана спички, Баринов удивился — после коровниковского вмешательства легкие-то очистились, курить он бросил, даже подарил тому свою «фирмовую» зажигалку. Но Банник положил коробок на стол перед собой и Баринов насторожился.

В следующий миг спичечный коробок дернулся, поднялся над столом и шустро поплыл по воздуху к входной двери. Там задержался на секунду, взмыл под самый потолок и принялся на приличной скорости нарезать круги вокруг большой панели люминесцентного светильника. Снова остановился, да так и остался висеть — неподвижно и противоестественно.

Баринов мельком глянул на Банника. Тот сидел, вальяжно развалившись в кресле, и вроде бы рассеяно смотрел туда, под потолок. Только сжатые кулаки на подлокотниках выдавали напряжение. Да лицо слегка побледнело.

Коробок снова тронулся, по широкому полукругу спланировал по залу и опустился на то же место на столе, откуда взлетел.

Банник взял его, демонстративно медленно открыл, высыпал спички на стол перед Бариновым. Обе части коробочка бросил тут же.

— Как видишь, без подвоха. Никакого антигравитатора, пропеллера или моторчика. Конвейерный продукт, город Балабаново, Калужская область.

— Нда-а... Значит, несмотря ни на что продолжаешь упражняться. — Баринов постарался, чтобы голос звучал ровно и нейтрально. Хотя события, похоже, переходили в иную стадию. То, что продемонстрировал Банник, вполне подпадало под рубрику принципиально нового. — Советов не слушаешь, что здоровью не способствует.

— Брось, Павел Филиппович. Ты же знаешь, отныне меня хоть об асфальт бей, дай бог уважаемому Василию Петровичу всего, чего хочется... Но идем дальше. Я уже говорил, фокус в том, чтобы как можно четче представить сам предмет, точку приложения силы и направление воздействия. А вместо спичек может быть что угодно — хоть стол, хоть стул.

Кресло вместе с Банником медленно, неторопливо поднялось на двухметровую высоту и, повторяя траекторию спичечного коробка, поплыло сначала к двери, развернулось, сделало три круга вокруг светильника, остановилось примерно в той же точке... Лицом Банник был обращен к Баринову, от головы до потолка оставалось не более полутора метров. Позу он не переменил, только руки теперь крепко сжимали подлокотники... Вот он медленно, сохраняя равновесие, оторвал правую руку, осторожно помахал Баринову, и снова вцепился в кресло. Дышал он натужено, слышно, с заметным усилием.

А вот Баринов старался не только не дышать, старался не сделать ни малейшего движения, даже мышцами лица, даже глазными яблоками. Успеется, только бы этому мерзавцу приземлиться благополучно — уж тут он получит свое, мало не покажется!..

Банник примерился. Кресло плавно пошло вперед и, развернувшись, аккуратно встало на прежнее место.

Не помня себя от ярости, Баринов все же если повысил голос, то ненамного — прямо в бледное, торжествующее лицо Банника.

— Ты — полудурок! Ты — идиота кусок! Строишь из себя гоголевскую панночку, ну и кончишь тем же!

Банник улыбнулся и покачал головой.

— Юпитер, ты сердишься, значит, ты неправ. И еще — «Плавать по морям необходимо, жить нет необходимости». Или что-то не так? У нас ты знаток афоризмов.

— Да. «Navigare necesse est, vivere non necesse», — нехотя сказал Баринов. — Помпей Младший, первый век до нашей эры. Ну и что?

— А ничего. Просто я согласен с данным римским полководцем. «Познавать новое необходимо, жить нет необходимости».

— Странный способ суицида ты выбрал.

— Да ладно тебе, — проговорил Банник примирительно. — Я, конечно, поторопился, надо было бы выждать, еще подработать. Но очень хотелось. Признайся, вроде ничего получилось, а?

— Как ты это делаешь? — не выдержал Баринов.

Банник покачал головой.

— А никак. Да ты, Павел, и сам знаешь. Хочу, чтобы возник огненный шар — и шар появляется. Хочу, чтобы спичечный коробок поднялся в воздух — и он взлетает. Вот и все. Никаких масонских секретов и кремлевских тайн. А конкретно... С жидкостью у меня не получается. Могу воздействовать только на твердые тела, причем с большой аккуратностью и осмотрительностью. Скажем, на фанерку или кресло. Когда, стоя на полу, попытался поднять непосредственно себя, получил травму ступней. Незначительную, в виде ссадин на подошве, но все же... И еще — в носках дырки образовались.

— Н-да-а, с тобой не соскучишься.

— Ты сколько блоков у меня нашел? Девять?

— Давно это было, — уклончиво ответил Баринов.

— Девять, я помню. Значит, начинаем все сначала. Материалы где, у Шишкова? Сегодня к вечеру будут у тебя. Завтра первый сеанс.

— Не рвись поперед батьки, — проворчал Баринов. — И запомни, парадом командую я. Первый сеанс — здесь и сейчас. Мои условия ты тоже помнишь. Во-первых, никакой самодеятельности. Во-вторых, моя полная автономность и единоначалие. К дельным советам, кстати, прислушиваюсь и их учитываю.

Сеанс случился спонтанным, неожиданным, без предварительной подготовки, да, собственно, и без какого либо особого плана. Подразумевали как обзорный, можно сказать, рекогносцировочный — о почти годичном перерыве следовало помнить. Оконтурить доступные области, оценить прикидочно их активность, прощупать блоки и барьеры, постаравшись спровоцировать их реакцию на попытку внешнего воздействия, и так далее... Словом, как выразился сам Банник, «сползать на разведку», не более того.

Решившись на него, все же с полчаса просидели за наметками, набросали тезисно что-то вроде конспекта. Баринов особо подчеркнул, чтобы перципиент ни под каким видом индуктору не помогал, никаких попыток вмешаться в ход сеанса он не потерпит категорически.

Карту зон, блоков и барьеров в мозгу Банника Баринов знал наизусть, благо составлял ее сам. Рапорт он начал устанавливать легким, слабым касанием, с опаской, с готовностью в любой миг его прервать. Первым подходом просто сконцентрировал внимание Банника на самом себе, вторым — заглушил сигналы от внешних раздражителей, третьим — отключил его сознание от периферии... Пока все получалось штатно, в конце концов они в свое время «притерлись» друг к другу вполне плотно.

Не торопясь, «на цыпочках» обшарил, прощупал первые, легкодоступные области. Стандартные вопросы, стандартные ответы — Баринов почти не обращался к листку с подготовленным «вопросником»... Но на подходе к третьему блоку — по классификации ДВ-12/01С, ориентировочно: «детские воспоминания, 12 лет, сны» — задержался. Что-то показалось не так. Не так, как было, как помнилось.

— А теперь, Коля, снова поиграем. Я говорю слово, ты отвечаешь первое, что приходит на ум. Итак — «странные сны».

— Нельзя никому говорить...

О-го-го! С первого раза — в точку!

Что-то изменилось, что-то произошло в сознании Банника. Раньше он всегда уклонялся от самого признания «странных снов». Возникало стороннее возбуждение, беспокойство, волнение, а если сильнее нажать — в этой области появлялась зона торможения: сначала небольшая, но быстро распространяющаяся вширь и вглубь... И сеанс гипноза приходилось прерывать из-за дальнейшей его бесперспективности, а значит и бессмысленности.

— Спокойно, Коля, спокойно. Ты совершенно прав, никому о них рассказывать нельзя. Но я врач, ты у меня на приеме, мне — можно. Ты же слышал о врачебной тайне?

— Все равно нельзя.

— Мне — можно, Коля. Ведь ты пришел на консультацию. Я знаю, сны тебя пугают, беспокоят.

— Да, да!

Баринов взял Банника за запястье. Пульс учащенный, но в пределах. Продолжать, или идти дальше по плану?.. Черт, опять импровизация! И решать надо быстро, на ходу. Тем более, что разговор-то о «странных снах»... Ладно, не впервой! Конечно, известный риск для перципиента, но куда больший риск потерять нащупанный центр активности и в следующие сеансы к нему уже не вернуться. А так бывало, и достаточно часто. Значит, рискнем! Применим самое простое, что зачастую оборачивается самым эффективным.

— Хорошо, Коля, очень хорошо! Ты молодец. Сейчас ты уснешь глубже, глубже... Ты засыпаешь. Ты сосредоточишься, соберешься с мыслями. На счет «три» ты проснешься, ты откроешь глаза и расскажешь, что ты видел в последнем сне. Итак: раз... два... три!

И по какому-то наитию, давно отбросив «вопросник», просто забыв о его существовании, Баринов быстро спросил:

— Ты летал во сне?

Баринова опять, уже знакомо со времен памятного сеанса с Иваном Сивохо ударило откуда-то изнутри в затылок. Затуманилось в глазах, закружилась голова... Он закрыл глаза, но дымка не исчезла, сквозь нее проступила картинка — тусклая, черно-белая, нерезкая.

Он поспешил открыть глаза, однако тогда картинка накладывалась на панораму лабораторного зала, на сидящего перед ним через стол Банника.

Он снова плотно сжал веки, даже прикрыл для верности глаза руками, изолируясь от окружающей обстановки... Картинка быстро обретала цветность, яркость, контрастность — словно на экране настраиваемого телевизора. Только в отличие от телевизионной была стереоскопически объемна. Хотя по телевизионному нереальна и захватывающа.

Словно съемка велась с какого-то летательного аппарата.

...Он сидел, чуть наклоняясь, облокотившись на деревянный край кабины, а внизу проплывал лес. Хвойные и лиственные деревья покачивали вершинами, то сходились плотно, то расступались полянами. То там, то здесь виднелись небольшие каменистые отроги, а вот прямо под ним проплыло небольшое озерцо, а вдалеке у горизонта, если приглядеться, угадывалась излучина большой реки... И он с удивлением понял, эту картинку он «слышит», «видит» и «ощущает» целиком и полностью — синеву неба, прохладу и свежесть воздуха, бьющего в лицо, запах травы, хвои и листвы, солнечное тепло на лице и руках... и звуки — лесные, вольные, природные...

Опыта в воздухоплавании Баринов не имел никакого, но чувствовал, что высота полета сравнительно невелика, не то, что через иллюминатор Ил-18 или Як-40. Может быть, вертолет? Или спортивный самолет? Однако, ни шума двигателей, ни крутящихся винтов... И скорость небольшая, ну, скажем, как на мотоцикле...

Что ж это за аппарат такой?

Непонятно, совсем непонятно. Хотя, хотя... помнится, в восемьдесят втором или восемьдесят третьем молодежь из его института и некоторых других академических вдруг и сразу заболела дельтапланеризмом. В предгорье на базе воронцовского дома отдыха соорудили несколько сараев-ангаров, оборудовали на ближнем склоне стартовую площадку. Сами конструировали дельтапланы, сами их делали, сами испытывали и летали. Помнится, он с большим удивлением и даже восхищением наблюдал за полетами этих огромных птиц с человеком под крылом, но каждый раз тактично отклонял все приглашения попробовать подняться в воздух самому... Может, зря отказывался? Сейчас бы эти ощущения пригодились. И не исключено, что что-нибудь стало бы яснее и понятнее...

Вдруг аппарат словно споткнулся, дернулся и, наклонившись, резко развернулся вправо. Баринов услышал негромкий, сухой смешок — «Хе-хе-хе!» — и понял, что смеется он сам. А потом увидел большую поляну невдалеке, а на поляне пасущихся оленей. Стадо голов в пятнадцать-двадцать из самок с детишками возглавлял олень-красавец с рощей рогов на голове. Его рост с непривычного ракурса оценить трудно, однако, судя по рогам, широкой спине, раздутым бокам это был гигант. Хозяин здешних мест. Таких, наверное, даже медведь обходит стороной.

Аппарат снизился почти до верхушек деревьев, обогнул поляну и осторожно приближался к стаду, словно подкрадывался. А ведь действительно подкрадывался, понял Баринов, ведь заходит он грамотно, от солнца... Рука Баринова нырнула вниз, на уровень колена, нащупала то ли в корзине, то ли на полке большой камень-голыш, килограмма на полтора. И в тот момент, когда до оленя-вожака оставалось не более пятнадцати-двадцати метров, тот, в теле которого находился Баринов, изо всех сил швырнул голыш в ничего не подозревающее животное. Попал. Камень с глухим отчетливым звуком ударил по холке. Олень присел, дернулся и прыгнул — нелепо, некрасиво — вверх и вперед, в кусты, под деревья. Стадо замерло, потом заметалось в панике, запрыгало, бросилось врассыпную кто куда: кто за вожаком, кто назад, кто по сторонам... А тот, кем был Баринов, захохотал во всю мочь, захлебываясь гоготом, от восторга колотя внушительными кулаками по борту кабины перед собой — вот как понравилась ему эта немудрящая шутка...

Картинка начала мерцать, прыгать, сосредоточиться выборочно на какой-либо детали уже не получалось, и это раздражало больше, чем осознание полного непонимания увиденного.

Спокойно, спокойно... Это Баринов скомандовал уже себе. Не суетиться, не паниковать, ничему не удивляться. Получается, телепатические способности проявились все же у него, а не у Ивана, и не у Банника. Не могут они оба — и Иван, и Банник! — сразу и одновременно оказаться телепатами. Или же могут? Или все же это он, Баринов, «снимает» с их мозга картинки, образы, целые сюжеты... Уф-ф, бедная моя голова...

Баринов внутренне вздрогнул, дернулся, едва не потеряв контроль и над собой, и над перципиентом, и его словно выбросило из поднебесного солнечного простора в лабораторный зал, в кресло.

Он глубоко вдохнул и выдохнул, снова вдохнул и выдохнул... Потом аккуратно принялся выводить Банника обратно, одну за другой отменяя данные ранее установки, пока не позволил ему выйти из гипнотического транса полностью и окончательно.

А дальше они словно поменялись ролями — пациент и гипнотизер, перципиент и индуктор.

Баринов сидел опустошенный, переводил дух, приходя в себя. Банник же, напротив, был бодр, энергичен, в прекрасном расположении духа. Очнувшись от транса, он только и спросил: «Ну, как?», не дожидаясь ответа, прошел в заднюю комнату. Появился с двумя стаканами, «Нарзаном» и на четверть наполненной бутылкой коньяка. Подходя, заявил громогласно:

— Ну, дожили ляхи, в холодильнике мышь повесилась! Ладно, я за вас возьмусь!

Тут же разлил коньяк по стаканам, пустую бутылку поставил у ножки стола.

— Давай, Павел Филиппович, за почин!.. Эге, Павел, да на тебе лица нет! — и спросил торопливо: — Что-то не так? Что случилось?

Отмалчиваться смысла не было никакого.

— Николай, на каком аппарате ты летаешь во сне?

Банник резко поставил стакан, едва не расплескав коньяк.

— С чего ты взял? Откуда знаешь? — Он буквально впился взглядом в лицо Баринова. — Ага, в сеансе, так?.. Достал-таки?

Баринов поднял стакан, сделал пару мелких глотков, потянул из кармана сигареты.

Не особо торопясь он прикурил, вырвал из блокнота чистый лист, свернул его фунтиком вместо пепельницы, стряхнул туда пепел... Банник стойко выдерживал паузу, даже не притронулся к своему стакану.

— Так что, колись, парень, — медленно сказал Баринов. — Теперь-то ты уж точно не отвертишься, выложишь все как на духу. И прежде всего — кто ты есть на самом деле?