— Надеюсь, теперь понимаешь, почему я никогда и никому не рассказывал полностью сюжеты своих снов — ни родителям, ни врачам, ни Кириллу Витольдовичу. Ни тебе. Скажешь «а» — неизбежно придется говорить «б», а этого, разумеется, я позволить себе не мог. Ограничивался десятком сцен, самых безобидных.

Собственно, все более или менее осмысленные сновидения вертятся вокруг трех сюжетов. Один тебе известен — африканский колдун. Героя второго я для себя называю Робинзоном Крузо. Как тот мужик очутился на необитаемом острове, не знаю, не видел. Островок маленький, километра полтора на три-четыре, наполовину скалистый, наполовину порос лесом. Болотце посредине, ручеек... С ним ничего интересного — труд, труд... бесконечный труд. Трудяга, каких мало. По времени, похоже, он жил гораздо ближе к нам, пожалуй, в начале-середине девятнадцатого века. На первых порах ходил в одежде из ткани, простой и незамысловатой, скорей всего матросской — рубаха с костяными пуговицами, штаны на пряжках и помочах, кожаные башмаки. Когда поизносился, начал плести из стеблей, лиан, пальмовых волокон. Нож у него был хороший — большой, складной, из отличной стали. А питался, стыдно сказать, черт знает чем — какими-то плодами, корешками, моллюсками, жучками, гусеницами. Крысы еще там водились, но ими он брезговал... В общем, типичный Робинзон! Кстати, выбраться с того острова он почему-то не пытался, наверное, все его там устраивало. И особо распространяться о нем не стоит.

Я уже говорил, что сюжеты собирал по крохам, по обрывистым клочкам многих и многих снов, так что на связности рассказа внимание не акцентируй.

Сюжет третий. Похоже, жил я тогда где-то в верховьях Дона, похоже, еще далеко до нашествия татар, до христианства, и звался Соловьем-разбойником... Нет, это я опять же для себя его так назвал. Почему? Да потому как умел летать и промышлял грабежом и разбоем. А может, называться мне нужно пушкинским Карлой из «Руслана и Людмилы», скорей всего, та же сволочь... Но этот сюжет складывается туго, слишком мало информации — все обрывочно, фрагментарно, нечетко. Могу с уверенностью утверждать: жилище его было на высоком утесе — просторная рубленая изба из бревен, пристроена к большому гроту. Жил один. Не пахал, не сеял, не охотился... Ну и главное. Летал он, то есть я — только не смейся! — в ступе.

Баринов сдержанно хмыкнул.

— Ты не спутал? Может, Баба Яга?

— Ну вот, так и знал!.. Не-ет, Павел Филиппович, не баба, самый настоящий мужик. Кстати, девок не воровал, по крайней мере, на моей памяти. Да и вообще, грабеж — сильно сказано. Понимаешь, ему и так все, что необходимо, отдавали сами. Словно дань платили. Или в жертву приносили — как посмотреть. В округе, ну, в пределах досягаемости, было пять-шесть селений, и около каждого существовало специальное место, вроде бы капище. Вот туда местные жители и сносили то, что считали нужным — одежду, продукты, напитки разные... даже оружие. А я прилетал, выбирал и увозил к себе. Ну, ступа — это к слову. Скорее, бочка, собранная из дубовых клепок, стянутая, кстати, металлическими обручами. Довольно прочная, объемистая, много чего в ней помещалось.

— Чудны дела твои, господи! — покрутил головой Баринов.

— Вот-вот, чудны и замысловаты... Бочка эта, в частности, и натолкнула на мысль, что поднять себя в воздух проще всего на какой-нибудь твердой основе.

— Только сдается мне, Николай, это все же не левитация в чистом виде.

— Безусловно! Если она, конечно, в чистом виде существует. Потому-то мои прежние попытки и оказывались безуспешными. А когда дошло, что в качестве, так сказать, «ракетоносителя» требуется ковер-самолет, ступа, сапоги-скороходы, кресло или простая фанера — вот тогда я полетел.

— Так. В первом приближении более или менее ясно... Кстати, почему именно Дон? А почему не верховья Дуная, или, скажем, Сены?

— Да ты что, в самом деле! — Банник, похоже, обиделся. — По-твоему, я, русский, не отличу русских от других? Основы антропологии еще, слава богу, помню... Пусть полторы-две тысячи лет назад, пусть даже три. Внешний вид, обычаи, одежда, манера держаться... язык, наконец! Да и дома, жилища, другие постройки... Что, я, по-твоему, в Суздале, Новгороде, Ярославле с Рязанью не бывал?

— Ладно, ладно, тебе виднее. Однако, — Баринов не удержался, чтобы не подпустить шпильку. — Однако, насколько было бы все проще, если бы ты не секретился с этими снами. Даже при беглом знакомстве можно наметить кое-какие дополнительные опорные точки.

— В каком-то смысле ты прав, — Банник не был склонен к спорам. — Но согласись, пришлось бы тогда афишировать и огненные шары, и способность летать. Причем, абсолютно бездоказательно. А ты бы поверил в эти штучки-дрючки, скажем, пять лет назад? Не счел бы мистификацией или, не дай бог, шизофренией?

— Н-да, пожалуй, — вынужден был согласиться Баринов. — Но едем дальше. Я усматриваю существенное различие твоих снов и снов Афанасьевой. У тебя они большей частью бытовые, жанровые, обиходные. У нее — как правило, стрессовые, экстремальные. Мы подсчитали, почти восемьдесят процентов ее снов заканчиваются гибелью либо «героя», либо «напарника» при непосредственном участии этого «героя».

— Да, — кивнул Банник. — Я тоже обращал на это внимание. Еще одно обстоятельство — у меня лишь три сюжета, у нее, насколько знаю, приближается к сотне.

Баринов пристально посмотрел на него.

— Но я вижу еще одно, причем оч-чень существенное различие...

Банник вздохнул, взял со стола стакан, задумчиво повертел его в руках и ничего не ответил.

— Нда-а, — задумчиво протянул Баринов, глядя на него с сочувствием. — А ведь я, кажется, понемногу начинаю понимать, как непросто тебе пришлось с твоими снами... Но давай все же сосредоточимся на текущем моменте. У тебя три главных сюжета, так? В двух из них герой обладает весьма сильными паранормальными способностями, причем, разными, и ты реальный, не во сне, а наяву, их наследуешь. Вывернем вопрос наизнанку: почему в третьем сюжете твой Робинзон — нормальный? Не пропустил ли ты чего?

— Не исключаю, — Банник ответил легко, без раздумий, видно, сам не раз задавал себе похожий вопрос. — Сны с его участием, повторюсь, были для меня малоинтересными. Ну, бродит мужик по мелководью, собирая ракушки и ловя мелкую рыбешку. Или ползает по поляне, выкапывая корешки и отлавливая разных жучков. Или сосредоточенно плетет из подручного материала что-то вроде армяка или долгополой рубахи...

— Слушай, а как он огонь добывал?

— Нет-нет, не то, что ты думаешь. Ножом высекал искры из какого-то камня. Да огонь ему не очень-то был нужен. Во-первых, круглый год тепло, а во-вторых, жрал он свой подножный корм исключительно в сыром виде.

Дежурные и риторические вопросы к Баннику кончились, для специальных принципиально не годились ни время, ни место.

И Баринов ворчливо сказал:

— Тебе, Банник, как диверсанту-разведчику цены нет. Преград для тебя не существует. Пути подхода к объекту, пути отхода можешь выбирать любые, и все «не ловленные» как в преферансе.

Банник невесело усмехнулся.

— А еще могу пригодиться в народном хозяйстве как вечный двигатель первого рода — взглядом генератор крутить, электричество вырабатывать. Энергию-то я, получается, из «ниоткуда» беру. Ты не прикидывал, сколько ее надо, чтобы элементарный спичечный коробок поднять в воздух, нет? А я и сам считал, и у специалистов консультировался.

— Н-да-а... Получается, опять я чуть было не попал впросак, — задумчиво проговорил Баринов и мельком взглянул на собеседника. — Ведь почти поверил, что, мол, главное для тебя — разгадать природу странных снов, эффект Афанасьевой-Банника.

— Ладно, Павел Филиппович, — устало проговорил Банник. — Давай по домам. Закончим этот высокоинтеллектуальный трёп, разбежимся, сядем порознь да подумаем — а что дальше-то делать? Дальше-то что? Может, ну их на фиг — все эти паранормальные штучки: пирокинез с полтергейстом, левитацию долбанную, шары светящиеся... Добьем, наконец, нейрошокер, заложим новую серию по биоизлучению, регистратор доработаем, доведем до ума... Да и у тебя наверняка пара-тройка идеек есть.

Баринов подозрительно посмотрел на Банника.

— Нет, ты совсем с ума спрыгнул, парень. Похоже, зря тебя Петрович подштопал — с такими настроениями сидеть бы тебе в беседке, сопеть в две дырочки и тихонько радоваться жизни.

— Спасибо на добром слове! Да только от тебя я совета жду.

— А вот тут — извините-подвиньтесь! Живем мы, конечно, в стране советов, только я советов не даю, ты же знаешь. Просто высказываю свое мнение, не более того... Да, кстати, нашим-то ученым ребятишкам продемонстрируешь свой новый фокус с левитацией? — как бы невзначай спросил Баринов.

Банник подумал, отрицательно мотнул головой.

— Слишком хорошо — тоже нехорошо. Как бы у них от изумления крышу совсем не сорвало. Как, по-твоему?

— Вот именно. И перейдет количество совсем в нежелательное качество. Хотя, с другой стороны...

— С другой стороны, я на наших ученых ребяток как-то не очень полагаюсь. Что-то стал сомневаться в их способности и возможности осмыслить новое. Молодых надо привлекать, у них в мозгах степеней свободы больше... Слушай, а может, задействуем твоего знахаря, а?

— Целителя, — строго поправил Баринов. — Коровников — целитель. По поводу «привлечь» надо подумать, только, ей богу, понятия не имею, каким образом его можно задействовать. Гипнозом он не владеет. Определенные способности есть, но и их понять и объяснить мы толком не можем. А использовать вслепую... Ты же знаешь, в математике одно-единственное уравнение с несколькими неизвестными в принципе не решается, нужна их система.

Баринов не стал говорить, что уже намекал Коровникову о желательной совместной работе. В ответ же получил вполне ожидаемое. «Спасибо за доверие и лестное предложение, Павел Филиппович, только не мое это дело. На осинке не растут апельсинки, и у свиньи не родятся бобры, а те же поросята. Мое дело — людей исцелять, а ваше, ученое — науку вперед двигать».

— Значит, остаешься только ты один, без помощников. Ты и твой верный оруженосец. Акимушкин, кажется?

— Помощников-то у меня пруд пруди, — отмахнулся Баринов. — Объектов нет. Ты у меня один «кролик» остался.

— Да-а, — помрачнел Банник. — Извечная беда — дефицит уникальности.

Еще утром, перед совещанием Акимушкин доложил, что больше половины обследуемых за это время пришлось отправить по домам. Обстановка сложилась слишком неопределенная. А так — кто-то не смог подтвердить заявленные способности, у кого-то они оказались слишком слабыми, на пределе погрешности, кто-то эти способности проявил в полной мере, но они оказались не те, не вписывались в русло исследований... Об Иване говорить нечего, и так понятно.

И семейку Пеструхиных, на которую очень рассчитывал Баринов, тоже отправили к себе в Саратовскую губернию. Конкретного носителя полтергейста определить не удалось, но не держать же их взаперти до морковкина заговенья! Опять же, неизвестно было, когда, чем и как закончится эта заварушка вокруг Ивана... Отвез их лично Марат, строго-настрого наказал участковому проследить, чуть что — немедленно дать знать в институт.