Во вторник никуда не пошли, с утра засели в кабинете. Баринов перебирал черновики, пытаясь все же воодушевиться работой над монографией, Коровников расположился в кресле c третьим томом «Опытов» Монтеня. Еще во Фрунзе, увидев библиотеку Баринова, он пришел в восторг, и заявил, что с превеликим удовольствием провел бы рядом с ней остаток жизни.

Шишков объявился без предварительного звонка. Но по тому, с какой предупредительностью он держался с Коровниковым, стало ясно — у Банника все более чем неплохо. В прихожей даже подал пальто, потом заботливо распахнул дверцу машины, а по дороге несколько раз справлялся, не задувает ли Василию Петровичу из форточки.

Однако в холле второго этажа придержал его за локоть.

— Пусть пока Павел Филиппович один пройдет, они там поговорят по-свойски с глазу на глаз. А мы с вами, Василий Петрович, за чайком время скоротаем. С ежевичным вареньем!.. Хорошо?

Банник поднялся из кресла навстречу и вместо приветствия высоко задрал на груди олимпийку и майку.

— Гляди! — Повернулся, так же оголил спину. — Ну, что скажешь, ученый эскулап?

Баринов ошеломленно уставился на ровную, гладкую кожу под лопаткой, где еще четвертого дня рваной бугристой розочкой красовался шрам зажившего выходного отверстия пули калибра 7,62 миллиметра...

— Фе-но-ме-нально-о...

— А теперь глянь сюда. — Банник подошел к шведской стенке, на одних руках, не коснувшись ногами перекладин, поднялся к самому потолку, легко и мягко, с гимнастическим прогибом, спрыгнул на маты. — А на этом агрегате, — он ткнул пальцем в сторону велотренажера, — я вчера сорок километров отмахал... Что скажешь?

Всего ожидал Баринов, но такого... Он взял Банника за запястье. Пульс четкий, ясный, прекрасного наполнения, классических шестидесяти четырех ударов в минуту.

И не нашел ничего лучшего, как повторить снова:

— Фено-менально...

Банник увлек его к креслу, усадил... А ведь он и внешне изменился, как будто похудел. Вернее, подтянулся, стал стройнее, и плечи как бы раздались, и морщинки разгладились, лицом посвежел.

— Я тут в Фили съездил, проверился. Рентген, томография, УЗИ, то да сё... Сердце, говорят, как у двадцатилетнего. Печенка в норме. Вместо камушка — легкий песочек. И все остальное в том же роде. — Он сел рядом, перешел на обычный тон. — Павел, где ты раздобыл такого лекаря-кудесника? Колдун, честное слово!

— Извини, Николай Осипович, — Баринов взял себя в руки. — Он не знахарь и не колдун, предпочитает называть себя целителем — от слова «целый». Его кредо: я-де, не лечу и не врачую, я помогаю организму восстановить свою изначальную целостность.

Банник задумался, по обыкновению поглаживая аккуратную эспаньолку.

— Ну-у, в логике и здравом смысле ему не откажешь... Но ты ждешь подробностей. Изволь. Субъективно — я никогда в жизни не чувствовал себя так здорово. Физически, имеется в виду. Объективно — в клинике все стоят на ушах, они же меня знают как облупленного, да и в истории болезни все прописано. По три раза перепроверяли — абсолютно здоров! Хоть в подводники, хоть в космонавты.

— Та-ак... Но инфаркт-то был?

Банник торжествующе рассмеялся.

— Был! Но — никаких следов! — Он снова задрал куртку. — Вот, как и здесь! И связка снова целехонька! И костная мозоль на месте переломов рассосалась.

Перехватив взгляд Баринова, он придвинулся, положил ладонь на рукав его пиджака и сказал свистящим шепотом:

— Не поверишь, мне больше не нужны очки — три с половиной диоптрии. А вчера вечером пришлось ехать к дантисту, снимать оба моста — новые зубки режутся, как бы не молочные...

Баринов сильно, до боли провел обеими ладонями по лицу. Да-а-а, такого он действительно не ожидал.

— То есть полная регенерация.

— Ага. Прямо яки тритон либо ящерица. Только скорость — ой-ей-ей!

Баринов настроился на долгое ожидание, однако сегодняшний сеанс закончился неожиданно быстро, целитель и пациент вышли из палаты буквально через полчаса.

Но если у Банника вид был довольный, приподнятый, и шел он, потирая руки, то Коровников выглядел несколько смущенно, даже, можно сказать, отстраненно и слегка растерянно.

— Итак, — громогласно заявил Банник, усадив Коровникова в кресло и заняв место рядом, — наш глубокоуважаемый целитель объявил свой вердикт — здоровей человека быть не может!

Он строго оглядел собеседников и продолжил:

— Тем не менее, вопрос, который я адресовал Василию Петровичу и задаю теперь всем присутствующим, остается без ответа — как сие возможно?

Время подумать у Баринова было. Немного, но было.

— Поскольку последние два года у нас образовалась пора сумасшедших гипотез, могу предъявить уважаемой публике еще одну... Итак, каждый орган живого существа изначально имеет программу своего формирования, развития и функционирования, знает и помнит, каким должен быть. На начальном этапе жизнедеятельности он успешно саморегулируется, поддерживает себя в надлежащей форме. Со временем этот механизм разлаживается, ошибки и поломки суммируются, необратимо накапливаются, что и приводит к печальному исходу. Василию же Петровичу удается, воздействуя на механизмы саморегуляции поврежденных органов, запускать их снова, тем самым включая процесс регенерации.

— Так-то оно так, — Коровников поскреб бородку, посмотрел на Баринова. — Регенерация — это правильно... Да только тут-то случай, как мне видится, другой.

— Но пациентов ты своих исцелял? Меня, например.

— Да то все как-то не так было, — засмущался Коровников и искоса глянул на Банника. — Почему-то раньше мне ни с кем такие дела не удавались. Вы же знаете, Павел Филиппович, я многим пациентам помочь никак не мог. Как ни старался.

— Другой случай, значит... А в чем разница?

— Да то все как-то не так было, — повторил Коровников. — Каждый орган исцелялся по отдельности, в индивидуальном порядке. А чтобы вот так, все разом... Да я и не знаю никаких этих механизмов регенерации...

— А их и знать не обязательно, — вдруг сказал Шишков. — Вот вы, Павел Филиппович, знаете механизм образования светящихся шаров? А вы, Николай Осипович?

Вступление Шишкова в обсуждение этих вопросов Банника ничуть не удивило. Он только кивнул в ответ и спросил:

— То есть ты полагаешь, что процесс исцеления сродни нашим паранормальным штучкам?

— Я полагаю, что исключать это нельзя. Вы обладаете одним набором паранормальных свойств, Василий Петрович — другим. Не так ли, Василий Петрович?

Коровников покачал головой.

— Я — кто? Я простой фельдшер, наделенный кое-какими способностями. Что я понимаю в колбасных обрезках? А вы люди ученые, доктора и академики, вам и карты в руки.

— Н-да, подход интересный, — задумчиво сказал Банник. — Иными словами, Василий Петрович один из нас... Вот только мысль о наличии у каждого органа своего центра саморегуляции мне как-то... не совсем комфортна. То есть у желудка свой, у толстого кишечника свой, у правой ключицы и пятого позвонка — тоже по центру... А может, поведем речь о едином, главном регулирующем механизме? Василий Петрович, допускаю, сам того не подозревая, своими манипуляциями включил центральный регулятор, вот он-то и подправил периферию... Может быть, на уровне органов, а скорее всего, на уровне отдельных клеток.

— А как же тогда ДНК, Николай Осипович? Ведь принято считать, что вся информация об организме в ней записана.

— Абсолютно верно, Василий Петрович! — Банник даже повернулся к нему. — Именно так! ДНК — это рабочие чертежи, это банк данных, хранилище информации. Но откуда-то должна поступить команда на изготовление или ремонт того или иного, так сказать, изделия!

— Кстати, Василий Петрович, — вступил в разговор Баринов. — А ведь это примерно то, о чем мы беседовали три дня назад. Ты утверждал, что организм пациента сам подпитывает себя энергией, сам исцеляет больной орган, а ты лишь настраиваешь, подсказываешь ему — что да как.

Коровников сидел, углубившись в себя, и опустив голову, о чем-то сосредоточенно думал.

— Вот что, — вдруг сказал он. — Я ведь давно подозревал что-то в этом духе. Иногда, не всегда, конечно, возникало вдруг ощущение, что не я людей исцеляю, это они сами свой организм ремонтируют, приводят в целостное состояние. Я только разъясняю, на нужную дорожку вывожу... Значит, по вашему выходит, что у них включается тот самый механизм саморегуляции, и желудок или, скажем, сердечная мышца настраивается на нормальный вид и нормальную работу. — Коровников обвел глазами собеседников. — Вот только объяснить, как я это делаю, не могу. И сам себе пробовал, и Павел Филиппович меня пытал...

— Объяснить? — фыркнул Банник. И продолжил — громко, азартно: — А ты его самого попытай, каким таким макаром он огненные шары творит и шаровые молнии мечет! Или меня с Ванькой, как мы спичечные коробки взглядом двигаем! Объяснить... Работать надо — будет объяснение. А мы вместо того, чтобы засучить рукава, какого-то ляда сидим, обсуждаем то, чего не можем ни понять, ни объяснить... Крамолу скажу, но — бог простит. Пользоваться этим явлением нам никто запретить не может. Ни царь, ни герой. Из этого и будем исходить... Способен ручей вращать мельничное колесо? Способен! Ну, так пусть вращает, какая разница, почему вода течет сверху вниз, а не наоборот.

— Извините, позвольте обратить ваше внимание еще на такое обстоятельство. — Это сказал Шишков. — Василий Петрович особо отметил, что на этот раз столкнулся с очень необычным пациентом. Раньше-то он ничего похожего не замечал... Так может, проявилась еще одна способность Николая Осиповича — включать заново тот самый регулирующий центр? Пусть с подсказки, с подачи... Нужен был первичный толчок.

Банник и Баринов переглянулись. А ведь верно, как они не заметили этой очевидности?.. Вот тебе и Шишков, даром, что числится в роли телохранителя и сиделки. А ведь, помнится, закончил в свое время биофак МГУ.

Банник кашлянул, прерывая паузу. Потом оглядел собеседников, широко улыбнулся.

— Эх, мужики! Похоже, чем дальше в лес, тем толще партизаны... Эдак мы сейчас ввяжемся еще и в дискуссию о происхождении наших ненормальных способностей... Да может, вообще, вот ты, — он указал на Баринова, — от меня заразился, а Ванька ваш — от своего папашки.

— А ты сам? — Баринов иронически прищурился.

— Да от кого угодно! Не от матери, так от отца, а может, от проезжего молодца! Такой вариант устраивает?

— Нда-а, темна вода во облацех, — задумчиво проговорил Коровников. — Сдается мне, человеческие мозги еще многим нас смогут удивить.

Банник решительно поднялся.

— Баста! Хорош дискутировать, сегодня гуляем! Сергей, заводи мотор, едем ко мне! Регину я предупредил, ждет нас праздничный обед — с шампанским, ананасами и рябчиками!

Привез их Шишков в самый центр, на Большую Бронную.

Да-а, место непростое, и люди живут в большинстве не рядовые. Хоть на внешней стороне Бульварного кольца — но престижно. И кафе «Лира», что на первом этаже, тоже не ординарное. Они с Лизой пару раз бывали здесь в свое время, выстаивали очередь...

Банник перехватил его заинтересованный взгляд, взял под руку, пропуская вперед Шишкова с Коровниковым.

— Я ведь, Павел Филиппович, коренной москвич. В четвертом поколении как минимум, — сказал он негромко. — Жили в Хамовниках, потом отцу дали квартиру на Котельнической набережной. А здесь я обитаю лет десять. Дочь замужем, хозяйство ведет Регина, старшая сестра покойной жены.

...Стол уже ждал.

Сели вчетвером. Пожилая женщина с невыразительным лицом обошла вокруг, озабоченно проверяя, все ли в порядке, кивнула хозяину, и неслышно вышла. Банник проводил ее взглядом, повернулся к собравшимся.

— Минутку, ребята, всего лишь минутку. Дело прежде всего.

Вернулся он действительно быстро, поставил на стол перед собой резную, размером с толстый книжный том шкатулку красного дерева.

— Был бы я царем или генсеком, сказал бы — просите, чего душе угодно! Однако так не получится, потому не обессудьте — что могу.

Он открыл шкатулку замысловатым ключиком, достал туго набитый замшевый мешочек-кисет, развязал шнурок... Камни посыпались на блюдо с отчетливым стуком, мерцая и поблескивая в ярком свете люстры.

Баринову не приходилось раньше видеть необработанные алмазы, но то, что перед ним действительно они, сомнений не возникло ни на секунду.

— Это что, те самые? — вполголоса спросил он.

Банник встряхнул блюдо, равномерно распределяя по нему камни.

— Они самые, африканские.

— Так ты их себе оставил?

— Ну, не все, конечно. Как честный человек с государством поделился. Хотя по справедливости я — естественный и единственный наследник того колдуна.

Он принялся перебирать камни, выкладывая две кучки на скатерти — покрупнее и поокруглее, проверяя иные на свет. Выложил по семь штук, но количество на блюде, казалось, не изменилось. Ссыпал оставшиеся снова в кисет, уложил в шкатулку, а ее небрежно отставил на сервант.

Шишков подал две круглые коробочки из-под монпансье. Банник аккуратно перенес каждую кучку в свою коробочку, бережно переложил камни ватой, уже бывшей внутри. Плотно закрыл, положил одну перед Коровниковым, другую перед Бариновым.

— Прошу, примите, пожалуйста — искренне и от всего сердца. Это самое малое, чем в данный момент я могу вас отблагодарить, друзья... А сейчас, Сережа, налей полней! За подаренную мне вторую попытку...

Баринов бережно поднял рюмку. Шишков в самом деле постарался, наполнил коньяком «с мениском».

— Все это, конечно, хорошо и очень здорово, однако ж, — он бросил короткий взгляд на Шишкова, сидевшего напротив. — Однако ж, Николай Осипович, как мне кажется, не совсем справедливо...

Банник понял правильно, улыбнулся и похлопал его по руке. А Шишков поднял свою рюмку и сказал невозмутимо:

— Не беспокойтесь, Павел Филиппович, я тоже не обижен. Все, что причитается, уже давно имею.

Выпили, закусили. Коньяк был действительно отменный. Даже Коровников отдал ему должное. Потом осторожно сказал:

— Спасибо большое, Николай Осипович. Я, конечно, в каменьях не сильно разбираюсь, только, по-моему, то, что здесь, — он указал пальцем на лежащую перед ним коробочку с пестрой бабочкой на всю крышку. — То, что здесь — это очень большая ценность.

Отнекиваться Банник не стал.

— В общем-то, да. Алмазы не самые крупные, однако, карат по пятнадцать-двадцать. Правда, не обработанные, а при огранке теряется до пятидесяти процентов, а то и больше... Ну и, тогда уж, сразу хочу вас, ребята, остеречь — будьте с камушками поаккуратнее. В принципе, пара-тройка таких цацек — это двухэтажный особнячок в Гаграх, с гаражом, бассейном и теннисным кортом. Но и пятнадцать лет с конфискацией имущества. Операции с драгметаллами и каменьями — монополия государства.

Желательно было до конца отследить ситуацию, и Баринов спросил, указав глазами на шкатулку:

— Ну, а ты как их используешь? Не контрабандой же гонишь за границу.

Банник пожал плечами.

— На черном рынке тоже не торгую. В миллионах я на сегодняшний день не нуждаюсь, при моих потребностях не успеваю тратить то, что зарабатываю. Ведро шампанского за раз не выпьешь и бадью паюсной икры не съешь. И десять пыжиковых шапок на себя не напялишь... Четыре штуки только и употребил — дочери на двадцатипятилетие. Надежный человечек сработал гарнитур: серьги, кулон и колечко.

— Значит, только для личных нужд.

— Можно сказать и так. А вообще, пусть лежат, сердце греют. Достанешь, посмотришь — приятно глазу... Да и по наследству будет что передать.

...Засиделись допоздна.

Обещания Банника оказались не фигурой речи. Кроме традиционных деликатесов в виде икры, крабов и индейки на столе впрямь обнаружились рябчики, ананасы, заливное из медвежатины, и совсем уж экзотические устрицы и омары.

Баринов не выдержал, спросил:

— Николай, а жульен из соловьиных пупочков у тебя часом не подадут?

Слегка захмелевший Банник приобнял его за плечи, встряхнул и сказал, не притушив голос:

— Дорогой мой Павел Филиппович! Уважаемый Василий Петрович! Друзья! Простите мою слабость, но мне очень и очень хочется, чтобы мы все навсегда запомнили этот вечер!

Тут же, заговорщески подмигнув, мягко, но настойчиво увлек Баринова по ярко освещенному коридору в кабинет.

С любопытством оглядываясь по сторонам, Баринов напряженно вспоминал — где он уже видел такое?.. Не сразу, но вспомнил, и удивился в очередной раз: это же почти точная копия того давнишнего кабинета Кирилла Витольдовича Иванова-Барковского в его доме у Никитских ворот!

Ну да, вот футбольных размеров письменный стол с ножками, стилизованных под львиные лапы, а рядом царственно раскинулись два кожаных кресла ему под стать, вот мрачными утесами выстроились вдоль стены шкафы мореного дуба и мерцают сквозь стекла золочеными переплетами книг, вот люстра уральского горного хрусталя, упругий ворс старинного ковра под ногами...

Дав оглядеться, Банник легонько развернул его на входную стену с современным сплошным стеллажом от пола до потолка, щелкнул выключателем скрытого софита, и Баринов вздрогнул. Из глубины полки в упор смотрел человек. Вернее, голова пожилого негра — с редкой курчавой бородкой, такими же усами, широким коротким носом, большими надбровными дугами. Скульптор придал ему легкую полуулыбку толстых губ, иронический прищур, но главное — взгляд: прямой, пронзительный, всепроникающий, всё понимающий и всё знающий...

Несмотря на настойчивые уговоры Банника, ночевать они не остались. Вызвали такси, пустынными полуночными улицами быстро добрались до «Сокола».

Когда створки лифта за ними закрылись, Коровников придержал руку Баринова на кнопке этажа.

— Павел Филиппович, не мое, конечно, дело, только сдается, об этих презентах никому знать не надо, — смущенно, но твердо сказал он. — Ни к чему. Даже, — он секунду поколебался, потом выпалил: — Даже Лизавете Ильиничне.

Баринов сдержанно кивнул. Что тут скажешь, слова не всегда полезны. Все и так понятно, без долгих и глубокомысленных рассуждений. На сегодня так. Ну, а дальше... а дальше «будем посмотреть». Обстоятельства меняются, и мы вместе с ними.

— А еще вот что, — Коровников достал жестяную коробочку. — Пусть эта штука у вас побудет. Во избежание, так сказать.

И пока Баринов прятал ее во внутренний карман пиджака, сам нажал кнопку третьего этажа.