Коровников ткнул пальцем в круглый шрам под правым соском.

— Пчелка укусила? — Не дожидаясь ответа, развернул Банника спиной. — Ага, а здесь, значит, она вышла, это хорошо... Так и запишем: иных особых примет не имеет.

Он отступил на шаг, прищурясь, внимательно оглядел Банника с головы до ног.

— Теперь, Николай Осипович, ложитесь. Будем анализировать вас по частям.

Баринов и Шишков расположились в эркере, там, где указал Коровников, и мало что видели из-за спины знахаря, колдуна-целителя-травника.

Коровников склонился над пациентом. Его руки, казалось, хаотично, без видимой системы, но явно подчиняясь какому-то неведомому порядку, без суеты и спешки бродили по телу лежащего, то ненадолго задерживались на какой-либо области, то снова начинали двигаться дальше, то возвращались назад... Вот он отрывисто приказал пациенту поднять правую, потом левую руку, согнуть, потом выпрямить ноги в коленях. Затем заставил повернуться на правый, на левый бок, лечь на живот...

Все происходило точь-в-точь, как насколько дней назад, когда он таким же манером обследовал самого Баринова... И снова Баринов отметил, что Коровников ни разу не коснулся пациента, неизменно сохраняя небольшой, порой еле заметный просвет между ладонями и телом.

А вот Шишкову такая картина была, видимо, в диковинку. Он смотрел напряженно, во все глаза, временами даже дыхание задерживал...

Коровников укрыл Банника простыней, сел на стул рядом с кроватью.

— Так что, Николай Осипович, будем, значит, вас целить. — Говорил он негромко, но так, чтобы слышали все. — Про сердечнососудистую умалчиваю, сами знаете. Кроме того — рубцы в правом легком после огнестрела, печень увеличена на треть, проблемы с поджелудочной, камешек в правой почке. Далее всякая мелочь: хронический бронхит курильщика, не слишком удачно сросшееся правое предплечье и ключица, сдвиг пятого позвонка, порванная связка под левым коленом... Ну, язвочка в передней части желудка неплохо зарубцевалась, надеюсь, не беспокоит. Аппендикс вам резал, извините, коновал. Это дело тоже поправимое...

Он встал, подошел к зрителям.

— Сергей Сергеевич, не в службу — в дружбу. У меня там, в сумке, термос, плесни нам с Николаем Осиповичем по кружечке, а?

Садиться не стал и, принимая из рук Шишкова чашку с парящим отваром, продолжил негромко:

— Вы, граждане, не обижайтесь, но придется часок-полтора погулять. Дело-то деликатное, а ассистенты мне не требуются.

После сеанса, затянувшегося почти на два часа, Коровников наотрез отказался от ужина, который Шишков организовал в одном из залов санаторской столовой.

Тот не настаивал. Вид Банника, словно заторможенный, полусонный, заметно его обеспокоил. Да и сам Банник, похоже, не очень стремился к общению.

В итоге Шишков даже не повез их в Москву. Извинился и проводил к санаторной же, дежурной «Волге».

Коровников молчал дорогой, даже задремал на заднем сиденье. Щадя его, Баринов разговор тоже не заводил. Похоже, сил Василий Петрович на нового пациента потратил немало. Во всяком случае, выглядел он более утомленным, чем после сеанса над самим Бариновым, или, скажем, после подобных с другими пациентами — в свое время Баринов присутствовал на многих его приемах. Клиентура-то обширная, ехали к нему за исцелением не только с севера и юга Киргизии, но и из Казахстана, из Курганской, Оренбургской, Новосибирской области, даже с Урала и Алтая.

Дома Коровников тоже распространяться не спешил.

На вопрос Лизы ответил расплывчато и многословно, что, мол, рано пока о чем-то судить, тем более давать прогнозы, что пути господни неисповедимы, что человек полагает, а бог располагает... И подумав, добавил туманное:

— Вы же знаете, Лизавета Ильинична, мне только телесные недуги удается иногда исцелять. А глубинная психика, процессы всякие мозговые, а также душевные... или, скорее, духовные мне не под силу. Для такого дела иные специалисты нужны... Тут, как мне видится, скорее, простите, Павел Филиппович потребуется.

Довольно вяло он держался и за столом и, едва дождавшись конца ужина, извинился, ушел в отведенную комнату. Сказал, что постарается выспаться «на всю катушку».

Завтрак он проспал. Баринов даже начал подумывать, не случилось ли чего, слишком замученным выглядел Коровников накануне. Но ничего, вышел он из своей комнаты в десятом часу бодрый, посвежевший, с хорошим аппетитом.

А за чаем — от кофе, как всегда, отказался — сам обратился к вчерашнему.

— Задали вы мне задачку, Павел Филиппович. Уж сколько больных и немощных через мои руки прошло, а такого не встречал.

— Трудный пациент?

— Не то слово, Павел Филиппович. Другой он какой-то. Как бы сам навстречу идет. Сначала не понимал, сопротивлялся, упирался даже, а потом словно дошло до него, как будто проникся — и чуть ли не впереди побежал... Сам все делает, да еще и подгоняет: быстрее, мол, давай, быстрее!.. А того не ведает, что быстрее-то в нашем деле нельзя, быстро только, извините, кошки родятся. В нашем деле поспешать надо медленно — «не навреди»! Даже страшно становилось порой... Я сердечную мышцу оглаживаю, уговариваю укрепиться, стеночку нарастить, а она мигом отзывается, прямо под руками начинает живей сокращаться, трепещет, силой да энергией наливается. Внутренней силой да внутренней энергией. Из своего организма берет, а не я от себя подкачиваю... Вот и с печенью так же: я к ней — а она ко мне! «Дай, дай, дай, подскажи, покажи, научи!» — кричит. А подсказал, показал — и она сама начинает себя исцелять-исправлять!.. Честно признаюсь — на что я поначалу пять-шесть сеансов положил, в один прием сделалось!.. А не бывает так, Павел Филиппович! Не должно так быть. Я полночи не спал, думал, думал, анализировал. И ничего не придумал, откровенно говоря...

Баринов слушал внимательно, не перебивая, не задавая уточняющих вопросов. Пусть человек выговорится. Сумбурно, невнятно и непонятно, с пятого на десятое... Пусть. Уточнить, переспросить можно и потом.

И комментировать откровения Коровникова Баринов не взялся. Так и сказал: я-де, Василий Петрович, в твоих делах не настолько сведущ, а уж в нюансы вдаваться — вообще, упаси господь! Мастер — ты, специалист — ты, а я, мол, в лучшем случае — подмастерье. Тебе и карты в руки, как знаешь, так и делай.

Но подумал, что для успеха задуманного Коровникова необходимо прямо сейчас вводить в курс. Что ж, в круге посвященных появится новый персонаж... Конечно, исходя из обстановки, не очень-то порядочно обременять этими тайнами и секретами ни в чем неповинного человека. Однако делать нечего. Как ни крути, с какой стороны ни верти...

И Баринов решился.

— Ладно, Василий Петрович. Хочу перед тобой повиниться — втянул я тебя в авантюру, которая неизвестно чем кончится. Если кончится. Правда, мужик ты тертый, за плечами Крым, рым и медные трубы... Значит, так. Личность твоего нынешнего пациента весьма непростая и очень любопытная. Познакомился я с ним в шестьдесят пятом тоже в непростом месте...

В рассказе Баринов старался следовать хронологии, по возможности не растекаться мыслью по древу, но что делать — говоря о фрунзенском периоде, требовалось вспомнить и Нину Афанасьеву, и Марию Семенихину, и самого Коровникова. Об Артюхове он благоразумно умолчал. Про обстоятельства своего появления в Москве сказал скороговоркой, но Коровников понял, покивал головой — какие-то слухи до него доходили, кое-что знал из первых рук.

Трудновато было приступать к описанию способностей Банника. Для любого человека все это выглядело бы весьма и весьма невероятным, диким и неправдоподобным — да попросту чушью, дичью, откровенным враньем. Но оказывается, не для Коровникова. Он лишь утроил интерес, окончательно забыв обо всем на свете, давно отставив в сторону кружку с остывшим чаем, даже, потирая руки, ерзал на стуле в ожидании продолжения... Впрочем, если разобраться — эка, удивил экстрасенса паранормальными явлениями!

Рассказал Баринов и про то, как нашли отца и сына Сивохо, семейку Пеструхиных, но ничего не стал говорить о последних событиях. Успеется, поскольку они ключевые для понимания сложившейся ситуации.

— Начали мы, Петрович, очередной сеанс. — Баринов сделал паузу и ринулся вперед, словно нырнул в холодную воду. — Сотворил он светящийся шар, а у меня ладони зазудели — сил нет! Вытянул вперед руки — и разродился таким же. Вот, смотри.

Опыт приходит со временем и практикой, шар образовался быстро, легко, того размера и той яркости, которыми задумывался.

Коровников привстал, разглядывая шар в упор, но руки невольно спрятал за спину... Градус удивления, похоже, зашкалил давно, поскольку ни в его виде, ни в поведении ничего не изменилось. Он сел на место, одним глотком осушил кружку и посмотрел на Баринова.

— Ну, вашу неординарность и потенцию, Павел Филиппович, я, положим, почуял в самом начале нашего знакомства, — задумчиво проговорил Коровников. — Просто никогда не говорил, не навязывал своего мнения. Созреть вы должны были. А вот, значит, сейчас прорезалось...

В московской квартире Баринов никогда шары не творил, поэтому заколебался, куда бы его спрятать. Убрать надо было — отвлекал. Подумал, открыл духовку газовой плиты, завел шар туда. А что, тоже вроде металлического шкафа.

Коровников пристально наблюдал за ним, не упуская ни одного движения.

— Так вот, в тот же день Банника хватил инфаркт. — Баринов снова занял свое место, напротив, за кухонным столом. — А мы продолжили экспериментировать с телекинезом. Но что-то пошло наперекосяк. Ивану, я о нем говорил, как вожжа под хвост попала. Втемяшилось в башку всякая чушь, да еще его и подогрели некоторые наши долбодятлы, и принялся он взглядом крушить направо и налево. Коттедж развалил, водонапорную башню разрушил. А самое страшное — человек при этом погиб.

Коровников шумно вздохнул. Баринов строго посмотрел на него.

— Да, погиб. А второй тяжело ранен... Пусть несчастный случай, но такого больше допустить никак нельзя.

— А где он сейчас?

— Да, понимаешь, Василий Петрович... Параллельно другая игра идет. Специальные службы этим делом очень интересуются, — нехотя ответил Баринов. — Забрали Ивана у нас. Если верить слухам, он совсем с катушек слетел. Если так, то потерян Иван — для всех и навсегда.

Они помолчали.

— Так говорите, Николай Осипович во сне наткнулся на способность создавать шары? — задумчиво спросил Коровников.

— Не просто во сне, — поправил Баринов. — А во сне особом, из чужой жизни. Кстати, он их называет эффектом Афанасьевой-Банника.

— И какая между ними связь?

— В том-то и дело, Василий Петрович! Никакой связи между лозоходством, телекинезом, пирокинезом с одной стороны, и эффектом Афанасьевой с другой не просматривается!

— Н-да-а, дела-а... — протянул Коровников. — А в мозги нашего пациента я лазить не стал. Тут, Павел Филиппович, скорее ваша прерогатива.

— Вот-вот-вот! — оживился Баринов. — Я ждал, когда ты об этом заговоришь... Теперь, когда ты всю подноготную знаешь, попробуй все же заглянуть. Выжди удобный случай и загляни. Я провел с ним больше тридцати сеансов, было бы любопытно сравнить наши с тобой выводы...

Они проговорили до обеда, когда раздался телефонный звонок.

Шишков просил сегодня не приезжать. Нет-нет, все в порядке, и чувствует себя Николай Осипович превосходно. Ну, вчера утомился немного. Он предлагает сделать перерыв — денька на два, на три: появились срочные дела. И еще, он очень хочет разобраться в себе после вашего лекаря, Павел Филиппович. Только, пожалуйста, никуда этого ценного старика не отпускайте, Николай Осипович непременно хочет с ним еще встретиться. Так и выразился — «беречь надо этого целителя пуще глаза»!..

Баринов положил трубку, воодушевленно подмигнул Коровникову:

— Слыхал, Василий Петрович? Оценили тебя весьма высоко! Смотри, не загордись.