Охранник бесшумно поднялся из кресла, заложив пальцем книгу. Коротким жестом Баринов его остановил, от порога внимательно оглядел комнату.
Бокс-изолятор выглядел по другому, нежели в августе восемьдесят пятого... Да, полтора года назад.
Или это не тот? Или Долгополов с Арзыбовым расстарались, переоборудовали по требованию дня?.. Да так ли важно! Главное, чтобы Ивану здесь было не в пример, чем в свое время самому Баринову.
Итак, добавлена вторая лежанка, второй стол, тумбочка с телевизором. Появились два кресла, две табуретки, на подоконнике — стопка книг и газет, шахматная доска... Похоже, конечно, на больничную палату, но все равно больше смахивает на комфортабельную камеру. Даже дверь в санузел снята с петель, все на виду.
Нет-нет, в такой стерильно-тюремной обстановке нормальному человеку существовать совершенно немыслимо. Его ошибка. Когда вчера вечером обсуждали с Арзыбовым условия содержания пациента, это обстоятельство он как-то упустил. Значит, надо исправлять. Иначе вгоним Ивана в такую депрессию, что никому мало не станет. Что воспоследует — ясно даже ежу.
Пациент лежал лицом к стене, то ли спал-дремал, то ли уже плавно переползал на ту сторону.
Подать, значит, исключительно как паллиатив: мол, это больница, а через день-другой переведем тебя, брат Иван, в человеческое жилище...
Он подошел, тронул лежащего за плечо. Иван нехотя повернулся, увидел, кто пришел, попытался сесть.
Баринов удержал его, свободной рукой придвинул табуретку. Спросил негромко:
— Ну, как самочувствие? Врачи говорят, на поправку идешь, завтра можно выписывать.
Радость и признательность плеснулись в глазах Ивана. Вот так, вовремя — верный тон, нужные слова.
— А прямо сейчас нельзя, Павел Филиппович?
— Потерпи, Ваня, потерпи. Ты еще слаб, до коттеджа не дойдешь.
— Да нет, я в порядке, — он с надеждой глядел на Баринова. — Я — хоть куда. Как скажите — хоть на тесты, хоть на гипноз...
Баринов улыбнулся, ободряюще похлопал по руке.
— Прямо уж и на гипноз... Ладно, ладно, не мельтеши. Гипноз, говоришь... Ну, хорошо. Иди — умойся, приведи себя в порядок. Хочешь поработать — поработаем. А там видно будет.
Расчет оправдывается. Вот он — шанс: по горячим следам и при полном непротивлении пациента, даже как бы по его инициативе. Лучшего пока и желать не будем.
Иван плескался над умывальником, а Баринов, не теряя его из вида, поманил охранника, сказал вполголоса:
— Доложи Роману Глебовичу, что через час-полтора я переведу Ивана в коттедж. Пусть обеспечит — как наметили.
...Выглядел Иван вполне нормально. Капельки воды на русых волосах, румяные щеки, оживление на лице... Даже при двухсуточной щетине — отросла, вчера утром, видимо, не брился.
— Ну что, Ваня, приступим... Ты сидишь удобно и раскованно, тебе уютно и спокойно. Твои руки теплеют, становятся тяжелыми. Глаза закрываются, ты хочешь спать... На счет «три» ты уснешь. Раз... два... три!.. Ты спишь, однако меня слышишь и понимаешь... Как тебя зовут и сколько тебе лет?
— Иван Платонович Сивохо, двадцать три года.
— Ты любишь гулять по утрам?
— Люблю.
Раппорт устойчив, пациент реагирует должным образом. Процедура рутинная... А вот теперь — «будем делать посмотреть».
— Иван Сивохо, вспомни утро тринадцатого марта, это пятница на прошлой неделе... Вспомни с самого начала.
Вот оно — ожидаемое! Барьер! Но не из тех, прежних, а новый... Получается, есть, что скрывать. Значит, надо прорываться. Барьер недавний, еще непрочный, рыхлый, поставлен кое-как, любительски.
— Иван Сивохо, вспоминай утро пятницы! Вот ты вышел на крыльцо... Вот идешь по аллейке... Впереди видишь урну — массивную, бетонную, присыпанную снегом... Вспомни!.. Вспомни!..
Баринов ощутил мягкий удар в грудь, почти толчок — физически ощутимый, заставивший вжаться в спинку кресла.
А следом, словно удар по мозгу, внезапно, вдруг — наотмашь: сгустком яростной обиды, яростного одиночества и отчаяния. И дальше — полноценный короткометражный фильм: цветной, объемный, стереофонический. Вместившийся в секунду.
...Ведь выучил он басню, выучил! Весь вечер сидел, зажав ладонями уши, чтоб не сбивало радио. Правильно же выучил, от зубов отскакивало! Матери без запинки прочитал, пока она возилась на кухне. И отцу — он на крыльце сидел, покуривал перед сном. Получил — и от нее, и от него короткое, непривычно одобрительное: «Молодец, Ванька! Руку поднимай завтра, без пятерки не приходи!»
И в классе похвалился. Да только Федька Триголос, дубина стоеросовая, посмеялся, да переиначил название: «Пацаны, гляньте-ка, Ванька басню «Петушка и кукух» выучил!»...
Тянет он руку, выходит к доске, и Анна Ивановна ему улыбается: «Ну, Ваня, давай, рассказывай». Он начинает — звонко, победно: «Написал Иван Андреевич Крылов! Басня «Петушка и кукух»!»... И смех в классе. И Анна Ивановна поворачивается, удивление на лице — «Как, Ваня, как?» А он, тупо улыбаясь, снова повторяет, как попка: «Басня «Петушка и кукух»!» Смех — уже с гоготом, топотом, криками... С лица Анны Ивановна сходит улыбка, она строго говорит: «Прекрати, Сивохо, паясничать. Давай сначала!»
Хотел бы Иван сказать правильно, очень хотел бы, но черт его языком ворочает, и уже потухшим голосом, едва не через слезы, он натужено выдавливает: «Петушка и кукух»...
Не верит Анна Ивановна, что он не нарочно, что нечаянно, что язык сам собой выговаривает наоборот — с дурацкой подачи Федьки. Что не думает он срывать урок, издеваться над самой Анной Ивановной...
За ухо выволакивает Анна Ивановна его из класса, по пустому коридору доводит так до директора, заталкивает в кабинет. С красными пятнами на щеках, визгливо и громко объясняет Николаю Семеновичу очередное прегрешение Ваньки Сивохи, закоренелого хулигана и двоечника...
И прилипло к нему треклятое слово намертво. Школу закончил, в армию сходил, а все равно — Ванька Кукух. У других кликухи как кликухи — Генка Окунь, Андрюха Хохол, Санька Домовой, а он — Ванька Кукух... Постепенно пришла и окрепла привычка в бессильной яростной обиде, в бессильной ненависти и злобе пинать ногами что попало — парту, стол, забор, кирпичную стену...
Пнул — и вроде как полегчало, сошло с души. Самих обидчиков и насмешников не тронул ни разу — не умел драться Ванька. Все молча, все в себе да в себе.
Вот и сейчас — так паскудно, так обидно и одиноко... ну, хоть волком вой!
А вот урна перед глазами — далеко, метров пять, на другой стороне аллейки. Пнул ее в бессильной злобе и обиде, от отчаяния и безнадежности пнул. Не ногой, глазами. Полетела она вверх тормашками, приминая снег и ломая ветки кустарника...
Баринов мысленно отпрянул назад, поспешил «отключиться», невольно потряс головой.
Вот сюрприз так сюрприз! А казалось, удивить его больше нечем... Кто же из них телепат — он сам или Иван?
Да-а, «сундучок» -то с двойным, а то и с тройным дном оказался!..
Иван сидел в кресле спокойно, расслабленно, с закрытыми глазами — спал. Рутина!
Баринов тронул руку: пульс нормальный, хорошего наполнения. Но вот правая щека нет-нет да легонько, слегка подернется. По-хорошему, лечить тебя надо, парень. Не исследовать, а лечить. И, пожалуй, психотерапией уже не обойдешься, необходим оч-чень квалифицированный психиатр.
Баринов почувствовал легкое смятение в душе. Лечить-то лечить, а где гарантия, что после всех процедур пациент продолжит гнуть металлические столбы, ворочать тяжеленные урны и давить колпаки из сверхпрочного стекла? И передавать из мозга в мозг полноценные эпизоды своей жизни...
И вот еще один поворот сюжета — чем не сны из арсенала Афанасьевой-Банника-Артюхова и иже с ними?