— Ну что, Николай, приступим? — Баринов сел в кресло напротив. — Но сначала просто поговорим «за жизнь».
Иван заерзал, кашлянул, исподлобья глянул на Баринова.
— Я, это... Иван я, не Николай.
Ах, дьявол!.. Баринов чуть было не выругался вслух. Черт, какая досадная оговорка! И главное — он покосился на телекамеру — во время эксперимента, под запись! Кто понимает, она о многом скажет... Вот оплошал, так оплошал. Ах, как непростительно!
Как говорится, не плюй в колодец: вылетит — не поймаешь.
Ладно, едем дальше.
— Извини, конечно же, Иван! Я оговорился, извини. Так как жизнь молодая, Иван Платонович?
— Да вроде бы ничего, — Иван пожал плечами, суетливо и нервно потер ладони, отводя глаза. — Все хорошо, Павел Филиппович.
— Не обижают?
— Никак нет. — Он опять потер ладони, словно вытирая выступившую влагу, и решился: — Скучно только. Мне бы домой, Павел Филиппович, а? Мамка в каждом письме беспокоится, успею к весне-то... Огороды копать надо, картошку садить...
— Да-да-а, — протянул Баринов, сочувственно покивал головой. Действительно, заскучал, видимо, парень, застоялся. — Для молодых у нас, к сожалению, развлечений маловато. От скуки, наверно, ты и урны валять принялся, не правда ли?
Иван словно окаменел, и лицо его приняло какое-то виновато-ожесточенное выражение, даже зубы стиснул.
А Баринов продолжал, негромко, как бы понимающе и почти ласково:
— Упрекать тебя за это, тем более наказывать никто не собирается. Наоборот, за демонстрацию этого явления даже поощрим — премией в размере трех окладов. Ты ведь денег себе почти не оставляешь, матери отсылаешь, так?
Ответа пока Баринов не ждал. Сейчас, когда главное уже сказано, надо обильными и многословными речами заморочить голову, привести парня в норму, заставить воспринять внезапно открывшиеся способности как должное и обыденное, а действия не хулиганскими и вредительскими, а пустяковиной, шуткой, так сказать, лихим, но легким озорством...
— Просто я тебя попрошу, постарайся на будущее соразмерять свои действия с окружающей обстановкой. В лаборатории, под нашим наблюдением и контролем — пожалуйста, ради бога, покажешь все, на что способен. А при посторонних, или просто для собственного удовольствия — воздержись, пожалуйста. Хорошо, Иван? Договорились?.. Это ведь, Ваня, опасно не только для окружающих, в первую очередь для тебя самого. Ну, как граната в руках молодого, необученного бойца. В армии же служил, знаешь. Ты пока свои силы соизмерять не научился, но это дело наживное. Проведем исследования, изучим это явление — тогда и подумаем, как его можно применять без вреда, но с пользой... Ты меня понял?
Иван послушно кивнул.
Ну вот. А теперь направим его мысли в другую сторону.
Баринов достал из кармана пачку «Кента», установил торцом на краю журнального столика.
— Ну-ка, Ваня, покажи класс! — бодро сказал он. — Тихонечко, вполсилы.
Иван исподлобья глянул на Баринова, перевел глаза на сигареты. Не меняя позы и выражения лица, как-то одномоментно поджался, напрягся всеми мышцами и сразу расслабился.
В тот же миг пачка исчезла. Вот только что была — и нет ее. Испарилась. Только двойной шлепок раздался за спиной. И Иван смотрел теперь в пространство, мимо Баринова.
Баринов повернулся, проследил его взгляд. У стены лаборатории на темном линолеуме, метрах в четырех, лежала бело-голубая сигаретная пачка.
Баринов неторопливо поднялся, подошел к ней, поднял. Картонный угол вмят, видимо, от удара о стену. Именно о стену. Первичный удар пришелся, естественно, на лицевую сторону пачки, а она-то целёхонька.
Так-так-так... Ситуация...
Как бы не понадобился сейчас Арзыбов со своими тонтон-макутами...
Значит, так: сожителей Ивана отселить, заменить специалистами, установить негласное, а может, и гласное наблюдение. Взять под плотную опеку, чтобы даже в сортир под надзором... Может даже, перевести из коттеджа в другое помещение, понадежнее... Ладно, посоветуемся с начальником режима, ему виднее. Главное — глаз с Ивана не спускать. Ни на секунду.
Далее, вернее, перво-наперво, внушить этому Ивану Платоновичу, что он отныне перешел в категорию весьма важных персон, крайне ценных для науки, а все это делается ради его же собственной безопасности... Шпионских страстей, что ли, подпустить? Мол, враг не дремлет, то да сё, выкрадут или еще что... Может сработать... Ладно, это тоже на откуп спецслужбам, пусть у них голова болит.
А ему, Баринову, и его гвардии — работать, работать, и работать. Обшарить Ванькины мозги до последнего закуточка, не останавливаясь ни перед чем. Химия, гипноз, индикатор биополя, томография, рентген, все мыслимые и немыслимые анализы... Ни перед чем, исключая, естественно, физическое вмешательство. Чтобы с головы у парня волос не упал.
— Молодец, Иван! — Баринов снова занял кресло напротив. — Ну вот, наконец-то и у тебя прорезалось. Долго мы ждали — дождались. Молодец!.. У отца перенял или это у вас наследственное? А, Ваня?
— Н-не знаю, — выдавил из себя Иван и какими-то затравленными, замученными глазами посмотрел на Баринова. — Недавно оно появилось.
— Ладно, об этом мы потом поговорим, время будет. А сейчас, знаешь что, испытаем-ка мы тебя на полную катушку. — Баринов сделал вид, словно эта мысль только что пришла в голову. — Ты электронные весы видел?.. Нет? А вот сейчас посмотришь, и себя проверишь, и нам покажешь. Поднимайся, Ваня, пошли!
Он заставил Ивана встать, и повел его, придерживая за локоть — мимо ошарашенных Акимушкина и лаборанта, в коридор, вниз по лестнице, в ту лабораторию, где Банник некогда демонстрировал ему свою силу телекинеза. По пути что-то говорил, что-то простое, обыденное — лишь бы не молчать. Большой ли у них огород, что пишет мать, как уживается Иван с соседями по коттеджу, где он научился так здорово ходить на лыжах... еще о чем-то.
Акимушкин, лаборанты и те двое специалистов-силовиков поспешали следом, мало что понимая, но и не решаясь спросить.
В лаборатории он коротко приказал включить аппаратуру, а на это время увлек Ивана в дальний угол, усадил на диван.
— Значит, так, Иван. Вон под тем стеклянным колпаком находится пластмассовая пластинка размером с книгу, она как чашка весов. По моей команде ты взглядом надавишь на нее посильнее, ну, как сможешь. Запомни: надавишь, а не ударишь. Сможешь?
— Как скажете, Павел Филиппович, — послушно кивнул Иван. — Я попробую.
Судя по виду, удалось снять то напряжение, в которое он впал почти с начала беседы. Успокоился парень, похоже, поверил, что за художества с урнами действительно ничего не будет. И премию, может, на самом деле выпишут. А там, глядишь, и домой отпустят...
Легонько подталкивая, Акимушкин подвел Ивана к прибору. Вполголоса объяснил — вот, мол, под этим стеклянным колпаком чашка весов. Да-да, светло-серенькая. Вот на нее и будешь давить — сначала тихонько, потом все сильнее и сильнее. Ну, как получится.
Иван слушал внимательно, кивал. Оглянулся на Баринова. Тот стоял поодаль, старался не упустить ни малейшей детали. На вопросительный взгляд Ивана он одобрительно улыбнулся, тоже кивнул.
Иван повернулся к колпаку, расправил плечи, даже как будто набрал воздуха в грудь, и уперся взглядом в пластину-датчик.
Время шло, ничего не менялось. На мониторе зеленая электронная змейка, отсчитывая секунды, так и тянулась на нулевом уровне...
И вдруг — взрыв.
Баринов почувствовал, как по лицу, по открытым рукам хлестануло словно песком. Акимушкина и Ивана, стоявших в метре от прибора, отбросило в разные стороны, и они, согнувшись в нелепых позах, застыли, прижав ладони к лицам.
Баринов проморгался — очки, похоже, защитили — машинально стряхнул стеклянные крупинки с воротника рубашки, с лацканов пиджака.
Колпак исчез.
Лаборанты уже подбежали, подхватили под руки Акимушкина и Ивана, потащили в угол. Старший группы, держа в руке рацию, подскочил к Баринову.
— Глаза целы, Павел Филиппович? Как вы?
— Да-да, все в порядке, — приходя в себя, он тряхнул головой. С волос посыпалось стеклянное крошево. — Быстро — врача! Что там у них?
— Да, похоже, пострадали не сильно, открытых травм нет. — Старший, Баринов не мог вспомнить, как его звать, вроде бы Леонид, оглянулся на Акимушкина и Ивана. Лаборанты уложили одного на диван, второго на кушетку рядом, хлопотали над ними. — Врача уже вызвали. — После паузы спросил: — Что это было, Павел Филиппович?
— Это? — Баринов нервно усмехнулся. — Это была самонадеянность и откровенная глупость. Потому что торопливость, как известно, полезна лишь при ловле блох... В общем, так. Леонид, да?.. Вызови мне сюда немедленно Арзыбова. Ну и Долгополова. Машину с носилками или каталкой.
— Слушаюсь! — Леонид подтянулся, ни следа удивления на лице. Видимо, истинная диспозиция среди начальственного состава для него секретом не была.
— Да, и еще! — спохватился Баринов. — Пусть отгородят ширмой место взрыва и уберут осколки с пола. Больше ничего не трогать.
В очередной раз Баринов наблюдал четкость и слаженность работы персонала в экстремальной ситуации. Чья в том заслуга — Банника, Долгополова, Арзыбова — неважно, скорее всего, всех троих. Но четкость и слаженность налицо.
Минуты не прошло, в лабораторию почти вбежала врач Надежда Сергеевна, за ней медсестра с чемоданчиком — а это уже Марат строго следовал инструкции: при «острых» экспериментах медицинская бригада должна быть рядом и наготове.
Баринов махнул рукой в сторону дальнего угла, но Надежда Сергеевна сама все поняла с полу-взгляда. Быстро осмотрела Ивана, улыбнулась ему, что-то сказала, ободряюще похлопав по руке. Оглянулась на Баринова, разрешающе кивнула и перешла к Акимушкину.
Баринов склонился над Иваном.
— Как себя чувствуешь, Ваня? Все в порядке?
— Что случилось, Павел Филиппович? — слабым голосом спросил Иван и попытался приподняться. — Я что-то напортачил, да?
— Нет-нет, ты ни в чем не виноват, — Баринов мягким нажимом заставил его снова лечь. — Несчастный случай. Лопнул колпак, ну, словно электрическая лампочка. Там же внутри вакуум. Ты тут не причем. У тебя легкое сотрясение мозга, надо отдохнуть. Сейчас уколют снотворное. Отлежишься пару дней, потом поговорим, хорошо?
Он отступил на шаг, сделал знак медсестре, уже державшей шприц наготове.
Специалистам мешать нельзя.
Баринов отошел к окну, придвинул стул, сел. Отсюда видно, что Иван уже безмятежно спит — ну и, слава богу! — а медсестра обрабатывает ранки и ссадины на его лице и руках. Вот с Маратом, похоже, не все так ладно, осмотр затянулся... Ого, в ход пошли пинцеты, зажимы... вот и тампоны, бинты... Баринов удержал себя на месте, не его дело — вмешиваться.
Наконец Надежда Сергеевна поднялась со стула, что-то сказала медсестре и направилась к Баринову. Он встретил ее стоя.
— С Сивохо все в порядке, — с ходу успокоила она и улыбнулась. — Просто перепугался парень сильно, даже обмочился. Травмы точечные, поверхностные, через два-три дней заживут. А вот с Маратом серьезнее, — она посуровела лицом. — Сквозное ранение левого верхнего века с поверхностным поражением роговицы, контузия глазного яблока. Необходима госпитализация.
Баринов кивнул.
— Понятно, Надежда Сергеевна. Поговорить с ним можно?
— Разумеется — пока организуем отправку. Кстати, вам тоже досталось, Павел Филиппович: кровь на щеке и на лбу.
— Ладно, это потом, — отмахнулся Баринов, подошел к Акимушкину, сел в изголовье. — Ну, как ты?
— Да я ничего, глаз вот только. — Он поднес руку к повязке, коснулся пальцами тампона. Три-четыре ранки на лице были смазаны зеленкой, еще две заклеены пластырем. — Но Надежда Сергеевна уверяет, что обойдется... А Иван как? И вообще, что произошло, Павел Филиппович?
— Моя вина, Марат, — Баринов снял очки, сильно потер ладонями лицо, словно массируя. — Не учел, что Сивохо смотрит, но не видит. Он смотрел на датчик, а видел стеклянный колпак. И естественно, воздействовал на него — пока тот не лопнул.
— Да как же так... — Марат выглядел обескураженным. — Это ж кварцевое, особо прочное стекло. Оно же до полутора сотен атмосфер выдерживает!
— Значит, Иван выдал больше. Хорошо хоть безосколочное. В смысле — без острых осколков... Ладно, быстрее поправляйся, работы выше крыши. А я пока нашим пациентом займусь, надо его понадежнее определить.
— В смысле — спрятать?
Молодец Марат, в правильном направлении мыслит. Акценты надо сразу расставить, причем, по возможности, все.
— Именно так, Марат Алексеевич. Если бы ты вдруг научился из пальца стрелять, я бы первым настаивал на твоей изоляции. А Иван, в отличие от тебя, парень неуравновешенный и неадекватный, со склонностью к психозам... Да что я тебе рассказываю?
Марата вывезли в кресле-каталке, спящего Ивана вынесли на носилках, погрузили в машины. Первого в Москву, в клинику, второго — в знакомый Баринову по приснопамятным дням бокс-изолятор.
В соседней комнате ожидали Долгополов с Арзыбовым.
Баринов вошел, сел в приготовленное кресло, присмотрелся. Они дисциплинировано молчали, не лезли с расспросами: Арзыбов со скучающе-деловым выражением лица, Долгополов — деловито-заинтересованным.
Ладно. Если не удается дело замять, «замотать» или спустить на тормозах, надо, как минимум, его публично инициировать, как максимум — возглавить. Старая, проверенная бюрократическая практика.
— Значит, так, товарищи. На сегодняшний момент ситуация складывается следующим образом. Обследование пациента Сивохо и соответствующие эксперименты позволили выявить у него ярко выраженную способность к телекинезу. Первым ее проявление обнаружил Роман Глебович, — полупоклон в сторону Арзыбова. — Поваленные урны действительно его дела. Столб — пока не знаю, слишком неожиданно прервался эксперимент. Сейчас подойдут наши физики-электронщики во главе с Никулиным, постараемся восстановить полную картину обстоятельств взрыва... А поскольку эксперимент, как считаю, перешел в «острую» фазу, видимо вам, Валерий Иванович, стоит проинформировать инстанции. Далее, при содействии Романа Глебовича обеспечьте, пожалуйста, строгую изоляцию пациента под безусловном и неотрывным наблюдением... Ну, а там посмотрим.
— Нельзя ли подробнее, Павел Филиппович? — Голос Долгополова был сух и официален, даже, пожалуй, скрипуч. — Не зная обстоятельств, докладывать наверх я не могу.
— Извините, Валерий Иванович, подробнее я сам пока не знаю. Но последствия трудно предсказуемы, на это могу дать гарантию.
— Понятно, Павел Филиппович! — Для Арзыбова напротив, все было ясно, свою роль в подобных делах он понимал однозначно. — Необходимые меры примем незамедлительно. Конкретно — доложу в конце дня. Разрешите идти?
Баринов проводил его взглядом, повернулся к Долгополову. Ничего не попишешь, придется уважить директора НИИ более или менее связным рассказом. А потом пригласить на осмотр места взрыва. Ввести, так сказать, в состав первичной комиссии.
А уж что и под каким соусом он будет докладывать наверх — это как ему самому удобнее и привычнее.