Пожалуй, пора кончать с этой практикой «тайн мадридского двора».
Собирать в кулак все силы: в одном месте и в одно время. Гриф секретности, естественно, снять не позволят, да это и нельзя ни в коем случае — козе ясно. Но расширять круг посвященных сурово необходимо. Устроить конференцию на тему «Практические экстрасенсорика и паранормальные явления». С демонстрацией и предварительными выводами... Впрочем, выводы пусть делают сами. А обсудим вместе.
Теперь состав участников.
Человек пять-шесть нужно привлечь из числа сотрудников НИИ — Акимушкин, Игумнов, Никулин, Суви... Они и так уже частично в игре.
Далее. Выдернуть из Фрунзе Игоря, Серегу Щетинкина, из Новосибирска — Бориса Омельченко, из Ташкента — Илью Моисеева... Вот уже десять человек, считая его самого и Банника... Да, и еще придется рассекретить и предъявить публике Артюхова.
Собрать здесь, на территории, «озадачить», создать все необходимые условия, скоординировать направления и методы при полной свободе мнений и действий — да это ж какая мощная атака получится... Главное, чтобы прониклись важностью задач, что им предстоит решать. Именно здесь и именно сейчас, похоже, зарождается абсолютно новая область науки, даже, пожалуй, отрасль — синтез биологии, физики, философии... Ну и что с того, что у всех свои темы, свои идеи и планы, свои наработки? Едва ли они настолько масштабны и актуальны, насущны и животрепещущи. В конце концов, подождут годик-другой...
Стоп-стоп! Стоп!.. Баринов резко себя одернул.
Уф-ф!.. Аж лицо загорелось, и он похлопал себя по щекам.
Это ж надо так — прорезались вдруг замашки чистопородного диктатора. Вождя, фюрера, отца народов...
То, что он сейчас напланировал — типичная «шарашка» времен культа личности. И именно так рассуждал Банник, склоняя его самого бросить все — лабораторию, планы, перспективу — а заняться тем, чем он занимается сейчас... Значит, прав Николай Осипович с предшественниками?
Уф-ф, аж до горячего пота прошибло.
Слаб ты, парень, оказался. Слаб. И подвержен дурному влиянию...
Ладно, раз осознал сам — тебе плюс. А сейчас успокоиться, подумать трезво, холодно и отвлеченно. Выход есть. Выход должен быть. Раз есть вход — должен быть и выход.
Дверь приоткрылась без стука.
— Разрешите, Павел Филиппович?
— Ба, кого я вижу! Проходи, садись!.. Не рановато ли, а? Небось, сбежал из клиники?
Акимушкин потрогал черную повязку, наискось перечеркивающую лицо.
— Хорошо, что левый глаз. У меня правый ведущий.
— Сбежал, признавайся?
— Ну, сбежал, — нехотя сказал Акимушкин. — Тут такие дела, а я, значит, отлеживайся?
— Дела, конечно, забавные и интересные, но ты мне нужен не только в здравом уме и твердой памяти, но и в отличной физической форме.
— Да я свеж как огурчик, Павел Филиппович!
— Ага. Такой же зеленый и в пупырышках... Ну, а дела наши идут, контора пишет. Я вот тут посидел, покумекал, и объявляю на завтра, на десять часов, совещание в очень узком кругу: ты, Игумнов, Суви, Никулин, Арзыбов. Оповещу их самолично и немедленно. Завтра как раз пятница, должен появиться Банник. Основной доклад мой, содокладчик — Николай Осипович. Тема: «Теория и практика экстрасенсорики и отдельных паранормальных явлений» — с демонстрацией оных и последующим обсуждением. Место — лаборатория на полигоне. Гриф секретности наивысший, поэтому никаких лаборантов, никаких блокнотов и авторучек... Расклад понятен?
Акимушкин задумался, снова машинально поправил повязку.
— А Долгополов? — негромко спросил он. — Все ж директор. У него и так полная пазуха камней.
— Ага, и тут же побежит сексотить. Извини, я, конечно, не должен этого говорить... Ладно, давай и этот момент порешаем — после того, как я полностью введу тебя в курс наших с Банником дел и обстоятельств. И покажу кое-что. Только в лаборатории, не здесь.
Сирена, похоже, была установлена на крыше административного корпуса, а форточки в кабинете открыты. Нарастающий вой ударил по ушам, заставил дернуться в креслах, разом подняться к окнам. И почти мгновенно зазвучал телефон — непривычно высоким, прерывистым зуммером.
Баринов схватил трубку, перекинул тумблер громкой связи.
— Слушаю!
— Здесь Арзыбов. Докладываю, Павел Филиппович: подопечный Иван Сивохо скрылся в неизвестном направлении. Предварительно непонятным образом он нейтрализовал двоих охранников — контужены и травмированы. Коттедж номер двадцать серьезно поврежден. На территории объявлена тревога, начаты мероприятия по розыску. Какие будут указания?
— Люди живы?
— Да, медицинская помощь им оказывается.
— Хорошо. Вы у себя?.. Иду к вам.
— Прошу, осторожней, Павел Филиппович! Сопровождения дать не могу, все в работе, извините.
— Ничего, мы сами!
Баринов положил трубку, оглянулся на Акимушкина.
Молодец, парень! Выдержан и дисциплинирован. Подобран, готов ринуться хоть к черту на рога — только разреши.
— Все слышал? Тогда — вперед. Быстро, но аккуратно: бегущий начальник вызывает у окружающих либо смех, либо панику...
От дверей на площадь Баринов огляделся — в пределах видимости никого, пусто. Ну и правильно, второй час пополудни, рабочий день. А согласно инструкции при тревоге все, кого она впрямую не затрагивает, остаются на местах, готовые к эвакуации, и ждут дальнейших указаний. А кого касается — делают свое дело: согласно той же инструкции.
Сделав знак спутнику, Баринов лишь слегка ускоренным против обычного шагом направился не к третьему корпусу, а в сторону коттеджей. Акимушкин пристроился чуть сзади и сбоку, на ходу крутил головой — при одном глазе обзор, оказывается, существенно снижается.
Сирена смолкла — свою функцию она выполнила. Раз отбой не объявлен, тревожный режим сохраняется, а излишне нервировать людей ни к чему.
После ближних коттеджей, за поворотом, они разом остановились. Акимушкин за рукав потянул Баринова в сторону от аллейки. Поверх живой изгороди открывался вид на двадцатый коттедж, куда только сегодня утром определили Ивана.
— Похоже на гаубицу, сто двадцать миллиметров, не меньше. Снаряд не бронебойный и не кумулятивный, скорее осколочно-фугасный. Разорвался внутри, весь угол вывернуло.
— Ты в этом разбираешься?
— Я Ленинградскую военно-медицинскую оканчивал.
— Понятно. Ладно, Марат, теперь давай к Арзыбову — за плетнями, огородами, по-пластунски...
У входа в третий корпус их встретил смутно знакомый молодой парень в цивильной одежде, но с короткоствольным автоматом за плечом. И повел не в кабинет начальника службы безопасности на первом этаже, а лестницей в подвал. Спустились глубоко — на четыре марша. Провожающий коротко объяснил: «Это бомбоубежище, при нем командный пункт». Баринов здесь не бывал, даже не слышал о его существовании.
Арзыбов сидел за столом, уставленным телефонными аппаратами, перед знакомым планом-схемой НИИ. Давешний Леонид, похоже, его заместитель, расположился у дальней стены, а перед ним, словно на стеллажах магазина «Радиотовары», мерцали экранами с дюжину черно-белых телевизоров. Баринов присмотрелся — сюда транслировались отдельные панорамы территории. Через открытую дверь в соседней комнате виднелся затылок еще одного сотрудника — тот сидел в наушниках перед пультом подковой, на пульте вперемешку горели зеленые и желтые лампочки.
Арзыбов поднялся навстречу. Поздоровались, расселись вокруг стола на неудобных жестких стульях.
— Рассказывайте, Роман Глебович.
...После сеанса гипноза Ивана перевели в двадцатый коттедж, служивший своеобразным «домом приезжих» для недолговременных гостей, потенциально подопытных. Присматривать за ним поселили двое сотрудников охраны — Величко и Скоробогатов.
Перевод Иван воспринял хорошо, даже с радостью — после бокса-изолятора. Тем более, что личные вещички из двадцать третьего разрешили забрать, даже помогли перетащить на новое место жительства. Но только он начал устраиваться, как зашел Долгополов. Конечно, был соответствующий приказ — никого постороннего не пускать, но тут же не кто-нибудь, а директор. Ребята стушевались, возразить не посмели... Пробыл недолго, несколько минут, побеседовал с Иваном о том о сем, подробности неизвестны. А когда уходил, уже в прихожей, предупредил ребят, дословно: «Присматривайте хорошенько, мужики, головой отвечаете. Сегодня пусть отдыхает, а потрошить завтра начнем. Ценнейший экземпляр в нашей кунсткамере!».
Скоробогатов остался в доме, Величко вышел проводить директора и задержался на крыльце перекурить. По его словам, спустя минуты три-четыре, не больше, изнутри донесся шум, звук удара, а следом — словно бы взрыв. С крыльца его снесло, ударило обломками, осколками кирпичей.
Патруль был на месте через несколько минут. Сивохо не обнаружили, из прихожей исчезли и его вещи — теплые ботинки, шапка, зимняя куртка. Скоробогатов плох: черепно-мозговая, множественные переломы, подозрение на повреждения внутренних органов — словно при падении с большой высоты. У напарника состояние много легче. Оба в медпункте, на подходе санитарный вертолет.
— А где Иван? — не выдержал Акимушкин.
Арзыбов словно не слышал, продолжал докладывать ровно, четко, не сбиваясь на детали и подробности.
По предварительным данным в кухне сработало безоболочечное взрывное устройство направленного действия — в сторону внешней стены здания. Мощность — порядка полукилограмма в тротиловом эквиваленте.
Взрыв прозвучал в тринадцать двадцать одну, операция «Поиск-пять» началась в тринадцать тридцать, тревога объявлена в тринадцать тридцать три.
Баринов снял очки, положил на стол, крепко, обеими ладонями потер лицо.
— Господи, ну какой же болван! Дурак редкостный.
Арзыбов, соглашаясь, кивнул.
— Кто? Иван? — не понял Акимушкин.
Арзыбов мельком глянул на него и снова обратился к Баринову.
— Отошел-то он недалеко, прибежал к коттеджу одновременно с моими ребятами. Пытался даже командовать. Пришлось послать... хм-м... в свой кабинет. Чтобы сидел там и оставался на связи.
— Так-так-так!.. Какое сейчас положение?
— Я принял решение об эвакуации научных сотрудников и ИТР, — Арзыбов кивнул в сторону соседней комнаты. — Все оповещены. Эвакуация проходит в порядке очередности, по списку номер два.
— Да-да, конечно! Главное — вывести людей из-под удара... Как вы считаете, Роман Глебович, где может скрываться Сивохо? Я смотрю, — Баринов повел головой в сторону телевизоров, — у вас под наблюдением обширная территория.
— Наблюдение ведется согласно инструкции: по выходным и праздникам — круглосуточно, в другие дни — с семнадцати и до восьми часов утра. Сегодня включили по тревоге. К сожалению, телекамеры охватывают лишь удаленные, наиболее проблемные участки периметра, центральную площадь и главную проходную. — Арзыбов развел руками, в голосе прозвучали нотки досады. — Что поделаешь, ни техники, ни людей не хватает.
— И все же?
От прямого ответа Арзыбов постарался уклониться.
— На открытой местности его нет, за территорию выйти не мог. На настоящий момент отрабатываем по приоритетам — складские помещения, блиндажи полигона, котельную, электроцех и мехмастерскую. Дальше пойдем по остальным объектам — от периметра к центру.
— Вот что, Роман Глебович, — Баринов задумчиво посмотрел на Арзыбова, потом на Акимушкина. — А не прогуляться ли нам с Маратом, не поискать ли нашего беглеца?
Похоже, Арзыбов был готов к подобному предложению.
— Приказывать не могу, Павел Филиппович, удерживать тоже не буду. То, что опасность реальна, сами понимаете не хуже. Может быть, в первую очередь — именно для вас и Марата Алексеевича. Хотя, кто знает... Прошу — будьте осторожны, не лезьте на рожон. К сожалению, никого для сопровождения выделить не имею возможности, задействованы буквально все.
Нормальные отношения сложились у них с Арзыбовым. Не сказать, что доверительные, но все-таки. Уж что-что, а приказать-то он мог бы, в его компетенции!
Что играет роль: личные симпатии или взаимоотношения Баринова с его родственниками — дело не меняло. Сам-то Баринов не имел склонности свои отношения с человеком ставить в зависимость от его взаимоотношений с другими. Арзыбов, похоже, тоже. Значит, чем-то они друг дружке глянулись. В разведку — не в разведку, но в случае чего, положиться можно.
— Кстати, к сведению, — Арзыбов понизил голос, посмотрел на часы. — Минут через сорок-пятьдесят должен прибыть Захаров. Еще через час-полтора — спецподразделение численностью до двадцати человек. Опасаюсь, что последствия для вашего пациента, Павел Филиппович, окажутся вполне предсказуемые.
— Быстро он среагировал! — удивленно поднял брови Баринов, а Акимушкин шумно выдохнул и заерзал на стуле. — Долгополов?
— Так точно. У Захарова в машине радиотелефон, — нехотя ответил Арзыбов.
— Спецподразделение... Но ведь тут своя специфика, Роман Глебович, — Баринов почти с сочувствием посмотрел на Арзыбова. — «Вымпелы» и «Альфы» — квалификация несколько иная.
— Я понимаю. Традиционные способы вряд ли помогут. Но нейтрализовать его необходимо!
— Да, и как можно скорее. Ради его же блага. Но только не силой, тем более — не оружием.
— Он и так уже вывел из строя двоих.
— Вы же понимаете, его спровоцировали.
— Это ясно. Однако, с другой стороны — что он может?
— Всё, — просто сказал Баринов. — Представьте себе, Роман Глебович — всё.
— Что значит — всё?
— Вы же не хотите получить здесь театр военных действий? Расклад явно не в нашу пользу. Способности Ивана объединяют лучшие качества известного мне стрелкового оружия. А также ствольной артиллерии.
— Дальность, прицельность? Мощность поражения?
Баринов подумал, прикидывая.
— Брать надо по максимуму. Мощность... Боюсь, сила удара может исчисляться тоннами, если не десятками тонн. Дальность — в пределах прямой видимости. Скорострельность — пока судить не могу. Прицельность... Как мне кажется, прицельность идеальная, поскольку зависит от остроты зрения. А у Ивана она стопроцентная.
— Боекомплект?
— У него нет боекомплекта в обычном понимании. Ресурс, как я понимаю — неограничен.
— Так что же, — в замешательстве проговорил Арзыбов, оглянулся на своих помощников. — Так что же, может, он еще и неуязвим?.. Так не бывает!
— Разумеется! Извините, Роман Глебович, важно, что вы сами пришли к выводу — ТТХ Ивана, если так можно выразиться, на порядок выше, чем у любого традиционного оружия. Но он — человек, а не бомба, не танк. У него обычное зрение, то есть в темноте не видит. Он нуждается в отдыхе, в пище и воде, во сне, наконец! Его можно ослепить ярким светом, усыпить, скажем, газом, контузить сильным звуком или взрывной волной... Ну, я не знаю, какие еще есть в вашем арсенале специальные средства! Однако, как мне кажется, при вашем привычном, традиционном подходе шансов остаться в живых у него нет. Но тогда и у нас потери неизбежны...
— Одну минуту, Павел Филиппович! — вдруг прервал его Акимушкин. — Вертолет! Вертолет санавиации...
Арзыбов резко поднял голову.
— Так, правильно! Отличная мишень. Не подумали, черт! — Он снова глянул на часы. — Должен быть на подходе. Сажать на территории нельзя... Пожалуй, на шоссе перед проходной — площадка подходящая. Да и ближе, чем на полигоне. — Он повернулся на стуле, сказал, возвысив голос: — Леонид, слышал? Распорядись!
Сидевший перед телевизорами поднялся, не оглядываясь, прошел в соседнюю комнату.
Арзыбов повернулся к Баринову.
— Он свихнулся, Павел Филиппович?
— Нет. Определенно, нет. — Баринов помолчал. — Он унижен, оскорблен и до смерти напуган. И элементарно, как всякое живое существо, борется за свою жизнь. Инстинкт самосохранения, понимаете ли.
Баринов поднялся из-за стола, кивнул Акимушкину.
— Значит, так, Роман Глебович. Мы с Маратом аккуратно прогуляемся по территории. Пока на разведку. Очень вас прошу — убедите Захарова до нашего возвращения ничего активного не предпринимать.
Молча Арзыбов достал из ящика стола небольшой бинокль, приподнявшись, положил на их край столешницы.
— В штате всего пять оперативников, — в голосе Арзыбова только опытное ухо смогло бы уловить нотки обиды. И — в какой-то степени — попытку оправдаться. — Четверо — на периметре, один — в активном поиске, пытается обнаружить объект. Ему в помощь приданы еще трое из охраны. Людей для работы в поле у меня больше нет.
От подъезда было видно, что у здания второго корпуса стоит красный «Икарус», к нему не спеша тянется редкая цепочка сотрудников.
— Какие предложения? — негромко спросил Баринов.
— Он же механизатор, к родному потянется, — тоже вполголоса ответил Акимушкин. — Давайте начнем с гаража. Там два ангара, десяток боксов, мойка, подсобные помещения — затаиться есть где.
— А почему не виварий? К животным, в отличие от людей, он тяготеет больше.
— Там спрятаться труднее. Не в клетки же лезть!
Баринов согласно кивнул.
Небо затянулось, облачность все плотнее. Как бы снег не пошел, а то и дождь... Если Иван где-то на открытом месте, туго ему придется. Тогда наверняка попытается спрятаться под крышу. Или пойдет напролом — через ограждение, наружу. Темноты дождется и рванет. Ему же невдомек, что за хитрости ждут на периметре.
К гаражному комплексу подошли боковыми дорожками. Навстречу из ворот выползли два «ПАЗика», что возили людей из поселка. Значит, очередь дошла и до обслуживающего персонала... Ну, слава богу, чем меньше народа на территории, тем спокойнее.
Завгара нашли тут же во дворе. Объясняться Баринов оставил Акимушкина, сам прошелся вдоль боксов, осматриваясь.
Да, укромных уголков масса. Но и людей в полдень, скорее всего, было немало — водители, механики, слесари... Двор огорожен, чужому украдкой пробраться трудно.
Подтвердил это и подошедший завгар, солидный пожилой мужчина военной выправки. Заявил, что в курсе событий. Начальник режима его сориентировал, и он сразу послал надежных людей обследовать все закутки, а также выставил два поста наблюдения — «таракану не проползти!»
Со стороны проходной послышался характерный шум вертолета. Баринов с Акимушкиным переглянулись — ну вот, и медицина подоспела! Главное, чтобы вовремя.
За воротами Акимушкин глянул на часы.
— Павел Филиппович, с минуту на минуту должен быть Захаров.
— Ничего, подождет! — с досадой отозвался Баринов. — А мы по-быстрому проскочим в виварий, а там и крематорий рядом. Только давай-ка напрямик, по тропинке.
Вошли в ельник, и на ходу Акимушкин спросил в спину:
— Павел Филиппович, а правда, что вы — то ли депутат Верховного Совета, то ли член ЦК?
Баринов даже споткнулся от неожиданности.
— Кто тебе такую глупость сморозил? — ответил, не оборачиваясь.
— Ну, разговоры разные ходят, — уклонился Акимушкин.
Баринов остановился, повернулся к нему.
— Чтобы пресечь в зародыше... Ни депутатом, ни членом ЦК я никогда не был. В бытность в Киргизии являлся членом Фрунзенского горкома. Почему-то числюсь в его составе и сейчас, видимо, по недосмотру. А самому писать заявление, сам понимаешь, некогда... Кстати, здесь я ведь даже на партучете не состою, — Баринов и сам удивился этому обстоятельству. — Слушай, а кто у нас парторг?
Акимушкин тоже был удивлен.
— А мы только что с ним разговаривали. Николай Петрович Шулькин, заведующий гаражом. Подполковник в отставке, между прочим.
Баринов только открыл рот, чтобы что-то сказать, как слева грохнуло — в тишине ельника отрывисто и довольно громко.
— Это он! — Акимушкин дернулся с места и, не дожидаясь напарника, побежал, слегка пригибаясь, в сторону звука — без тропинки, по неглубокому, слежавшемуся и подтаявшему снегу.
На опушке он задержался, прячась за невысокими, в рост, елками. Баринов остановился рядом.
— Как пить, его работа. Но на кой черт это ему сдалось?
Удар был немалой силы, коль не выдержала старинная, еще дореволюционная кладка. У водонапорной башни, самого высокого объекта городка, половина верхушки в виде набалдашника была снесена словно гигантской кувалдой. Или стенобитной бабой, которой рушат дома под снос... До башни полкилометра или чуть меньше, но хорошо видно постепенно оседающее облачко красноватой кирпичной пыли.
Баринов достал из внутреннего кармана куртки бинокль, тычась очками в окуляры, всмотрелся... Точно, из пробитого бака сквозь зияющий провал хлестала вода.
Та-ак, если провесить траекторию, по которой шел удар... ну, вроде как прямой наводкой. Это откуда же можно так ударить?
Акимушкин рядом что-то бормотал. Баринов прислушался — тот тоже размышлял, но вслух:
— «И вострубили трубы, и рухнули стены Иерихонские»... Откуда же он стрелял... вернее, бил. Если удар не по касательной, а прямой... а он должен быть прямым... Значит, откуда-то из центра... почти от администрации... Вот это силища...
Баринов подал ему бинокль, отступил за куст, закурил.
Черт, насколько все осложняется... И шансов у парня остаться в живых все меньше и меньше. Система не допустит... Да, в конечном итоге, Ивану не выжить. И спасти его никто не в силах. Система всегда уничтожает униженных и оскорбленных. Неважно — физически или морально. Тем более, пытающихся хоть как-то ей сопротивляться.
— Павел Филиппович! — негромко позвал Акимушкин.
Баринов оглянулся. Марат смотрел не на водонапорную башню, он водил биноклем по виднеющимся отсюда поверх деревьев многоэтажкам.
— Похоже, спецподразделение прибыло, вояки снайперов на крыши посадили! Административного корпуса и лабораторного номер три. Пока двоих вижу. — Он опустил бинокль, повернулся к Баринову, и вид у него был обескураженный и донельзя удивленный. — Это что ж, стрелять будут? По живому человеку?
— А там? — Баринов указал себе за спину, в сторону башни. — Там, по-твоему, не живые люди? И в коттедже...
— Живые-то живые, — Марат по своей привычке почесал задумчиво бровь. — А вот на кой ляд он по водокачке стрельнул?
Баринов иронически хмыкнул.
— А вспомни, что на ней нарисовано.
— И правда... Ох ты, да он, видно, и впрямь рехнулся!
— Или наоборот, осознал истинное положение вещей.
Еще в первые дни Баринов с удивлением разглядел на самой верхотуре водонапорной башни огромный человеческий глаз, нарисованный прямо по кирпичной кладке. Обрамленный пушистыми черными ресницами, с черным же зрачком, синей с легкой прозеленью радужкой...
Надо сказать, впечатляло.
«Это что ж, прямой намек — мне сверху видно все, ты так и знай? — подумал тогда Баринов. — Для режимного городка — уж как-то очень дубово... Ну, значит, такие у них вкусы».
И тогда же, идя аллейкой в сопровождении Шишкова то ли в виварий, то ли в «свою» лабораторию, он небрежно кивнул в сторону башни:
— Что, Шишок, недремлющее государево око? Ну, понятно, сексотов катастрофически не хватает...
Тогда Баринову еще нравилось зло и не очень подтрунивать над ним.
Шишков обиделся по-настоящему.
— Да за вами, интеллигенцией вшивой, глаз да глаз нужен! Твари неблагодарные! Вас государство вырастило, выучило — а вы только знаете, что ему гадить! Сахаровы всякие, Солженицыны, Даниэли с Буковскими!
— Э-ге-ге, Шишок, да ты, оказывается, еще глупее, чем кажешься... Вырастило... По милости родного государства лично я лишился отца в четыре года, а матери — в восемь. Кстати, руками палачей твоего ведомства. А то, что выучило... Ты напрягись и попытайся представить: исчезли в одночасье все вузы в стране — от МГУ, «Бауманки» и «Плешки» до пединститутов Южно-Сахалинска и Краснодара, политехов Свердловска и Воронежа. И кто тогда будет учить и лечить, писать книги, строить города и железные дороги, искать нефть, уран и золото? А кто будет конструировать ракеты и делать атомные бомбы?.. И на поклон к варягам не пойдешь — «Земля наша велика и обильна, только жрать в ней опять стало нечего!»... Помолчи минутку! И еще раз напрягись, только не лопни с натуги, и попытайся понять простую истину: нормальному государству жизненно необходимо иметь как можно больше образованных граждан, только тогда оно по-настоящему сильно, могуче и непобедимо. И не я должен в ножки государству кланяться, что меня-де выучили, а государство должно меня, высококвалифицированного специалиста, беречь, уважать и холить, и создавать самые благоприятные условия для жизни и работы. Ты же, Шишок, вроде на биолога учился, должен знать, что у человека девяносто процентов кровотока идет на обслуживание мозга, а не рук-ног и желудка с кишечником...
Шишков с десяток шагов шел молча, только сердито сопел, но потом выдал, от переизбытка чувств даже перейдя на «ты»:
— А ты, Баринов, оказывается, и в самом деле диссидент! Оголтелый причем, и поэтому особенно опасный!
— Если хочешь, я тебе еще одну мыслишку подкину, поразмышляй на досуге. — Баринов рассмеялся. — Диссидент — в буквальном переводе «инакомыслящий». Так вот, в свое время такими оголтелыми диссидентами были декабристы, Герцен с Огаревым, Маркс с Энгельсом, а также Ульянов-Ленин со товарищи... Улавливаешь, нет? По твоей логике, тогдашние правители должны были их, не раздумывая, к стенке ставить. Или в тюряге гнобить — без права на переписку. Для своей же собственной безопасности, ради своих жизненных интересов.