Иван вышел на крыльцо, с отвращением посмотрел по сторонам.

До начала рабочего дня еще куча времени, до сих пор просыпается к утренней дойке...

Как же опостылел этот благостный вид! Прямые аллейки, стриженый кустарник, клумбочки, аккуратненький рядок коттеджей. Асфальт ровненький, подметенный, чуть не с мылом вымытый, урны чертовы на каждом шагу, от фонарей светло как днем... Живут же люди всю жизнь вот так!

Конечно, устроили его — грех жаловаться. На всем готовом, работа непыльная, платят — лучше не бывает.

У Артура Адамовича в лаборатории его поставили заведовать крысами, мышками и кроликами. С напарником Гришей из местных по соответствующей заявке он доставлял и готовил к операции исходный материал, а после того, как из очередного экземпляра «вышелушивали» головной мозг, складировал тушки в спецхолодильнике. По пятницам после обеда к корпусу подавали закрытый фургон, который эти тушки забирал и отвозил в крематорий. Для каждого зверя в фургоне было свое отделение — отдельно для крыс, отдельно для жаб, для кроликов, для собачек... Фургон объезжал все лаборатории, иногда делал второй, третий круг — и поздно вечером из высокой трубы за дальней рощицей здесь же на территории начинал валить светло-серый дым.

Ну да, люди, конечно, вокруг неплохие, слова худого не скажут. И с соседями по коттеджу повезло.

И все же, и все же... Все вокруг словно кричит — чужой ты здесь, Ванька, гость ты временный, из прихоти чьей-то пригретый. Минет в тебе нужда — дадут под зад коленом, уползешь обратно в свое стойло. А сами останутся в чистоте и порядке...

С досады по давнишней, еще школьной привычке Иван пнул, что попало под ногу. На этот раз попала фигурная балясина, аж хрустнула. Слава богу, не сломалась. Сбежал с крыльца на бетонную плитку дорожки, на аллейке снова огляделся.

Куда идти?

За полгода вся «зона» исхожена вдоль поперек. И по асфальту, и по гравийным дорожкам, и по земле. От забора до забора, от «вертухая» на проходной до «вертухая» при «колючке» и шлагбауме...

Пошел направо, загребая тяжелыми теплыми ботинками, шаркая подошвами по асфальту.

Миновал соседний коттедж, покосился на темные окна.

Третьего дня здесь поселилась целая семья — молодой мужик с женой и двумя детьми, и женщина в годах, наверное, мамаша кого-то из них. Похоже, надолго — с чемоданами, сумками, авоськами... Тоже на обследование, что ли? Интересно, из кого кишки-то тянуть будут, кому мозги просвечивать, или всем пятерым?..

А Зойку Чаусову из двадцатого позавчера домой отправили... Каждому встречному поперечному хвалилась, что пальцами читать может. Ни хрена она не может, целый месяц всех дурила, через повязку подсматривала. А как надели на башку черный мешок с дыркой для рта, чтобы дышать, так сразу читать перестала. Теперь пусть у себя в Кривом Роге желающим мозги пудрит...

На перекрестке потоптался, пнул пару раз высокий бурт из плотного слежавшегося снега, повернул направо, чтобы ветер дул в лицо.

Домой бы сейчас, да на ферму.

Чтобы «Спидола», подвешенная в кабине, орала что-нибудь, перекрывая рев движка, сизый выхлоп свивался бы спиралью над ямой, а послушный «Белорус» подцеплял ковшом прихваченный ночным морозцем силос и перекидывал в тележку другого трактора. Заполнится тележка — Иван отвезет ее в кормораздаточную, перецепит другую, разгруженную, отправится за новой порцией... Ферма большая, накормить поголовье непросто.

Вольно там дышится, славно, почти как сейчас...

А потом соберется весь коллектив за тяжелым досчатым столом в теплой бендежке. Повариха Власьевна разольет по мискам дымящийся борщ, отец плеснет в составленные гурьбой стаканы до половины прозрачной «гэдээровки» — «Гоним Дома Родную»... И разойдутся после обеда по укромным уголкам соснуть часок-другой...

В тот день он устроился на своем законном месте — в закутке на выходе кормораздаточного цеха. Притащил дополнительно еще добрую охапку соломы, от осенней прохлады и мух с головой укрылся старым байковым одеялом — тепло и покойно... А проснулся от истерических, почти нечленораздельных воплей заведующей фермой Надежды Ивановны, от крика телятницы Лариски: «Дядя Платон! Дядя Платон! Чего с тобой? Эй, очнись!», от баса хромоногого сторожа деда Василия — «Чего орете, дуры? «Скорую», «Скорую» вызывай!.. Ох, и дуры бабы!»...

Тяжело дыша, Иван остановился посредине пустынной аллеи.

Не хотел, но вспоминал — как с туманной со сна головой побежал на крики, как увидел лежащего перед открытым электрощитом на кирпичном полу отца, вернее, его раскинутые ноги в линялом трико и тряпичных тапочках — остальное заслоняла спина стоящей на коленях Лариски... Он подбежал, откинул ее в сторону, сам упал на колени.

Отец еле слышно хрипел, губы посинели и подрагивали, нос заострился еще больше. Иван, как учили в армии, повернул ему голову набок, крепко прижался губами к губам, сильно вдохнул, выбирая из него весь воздух, потом выдохнул — повторил это раз, другой, третий... Переводя дух, прижался лбом к щеке и почувствовал, что отец одномоментно как-то обмяк, расслабился всеми мышцами, словно вдавился в запорошенный соломой пол.

Кто-то несильно потряс его за плечо.

Он забрал с раскрывшейся отцовской ладони наборную отвертку, поднялся на ноги, машинально сунул ее в карман.

— Ой, Ваня, беда-то какая! — Надежда Ивановна, всхлипывая, вытирала платком лицо. — Я до «Скорой» дозвонилась, обещали приехать...

Иван невидяще посмотрел на нее, повернулся к сторожу.

— Дед, помоги...

Дед Василий понимающе кивнул. Кряхтя, взялся за ноги, Иван ухватился за отцову куртку на боках. Тесным коридором отнесли в бендежку, уложили на продавленный топчан.

Иван придвинул стул, сел в изголовье.

В открытую дверь заглядывали поодиночке, по двое-трое, но в комнату не входили. Лица возбужденные, испуганно-любопытные. Шушукались, всхлипывали, вполголоса причитали.

Донеслось негромкое:

— Эх, надо было сразу в землю закопать, чтобы электричество вышло. Может, оклемался бы.

— Ты чего болтаешь, Василий! — сорвалась на визгливые ноты Надежда Ивановна. — Это чего же, живого... — она осеклась, продолжила вполголоса: — Это чего же, человека — и в землю?

— Да не до конца, тетеря! Головой-то наружу, чтобы дышал. Заземлить надо, вон, как радио заземляют.

Иван так и сидел, уставившись в стену, курил сигарету за сигаретой, стряхивая пепел на пол и растирая тут же сапогом окурки, пока в дверном проеме не показалась в белом халате пожилая фельдшерица Настасья Игнатьевна. Он суетливо поднялся, уступая место, но садиться она не стала. Сходу склонилась над отцом, оценивающе оглядела с головы до ног, тронула запястье, большими пальцами оттянула веки... Потом раскрытой ладонью провела ему по лицу — сверху вниз.

Повернулась к Ивану.

— Ты вот что, Ваня... Ты парень взрослый, должен соображать. Матери сам скажи, а я к вечеру тоже зайду.

Комната тут же наполнилась народом, санитар Венька и незнакомый водитель внесли носилки, стали перекладывать отца на них.

— Расступись! Дорогу дай! — Дед Василий и здесь принялся командовать.

Шум шагов и голоса стихли. Иван выглянул в коридор — никого.

Он прошел в соседнюю комнату — без окон, вроде чулана — где в куче соломы доярки прятали для себя после вечерней дойки молоко в стеклянных четвертях. Здесь было и темно, и тихо. Подстелив охапку, он сел в дальнем углу прямо на пол, привалился спиной к стене и прикрыл глаза.

...Иван тряхнул головой, недоуменно огляделся: вот ведь как, с фермы — и сразу на эту пустынную аллею, чернеющую среди заснеженного парка...

На душе было так гадко, так скверно и тоскливо, что, не сходя с места, он изо всех сил пнул первое, на чем остановился взгляд — массивную бетонную урну по другую сторону аллейки. Собственно, не совсем пнул, до урны-то шагов пять-шесть, а мысленно изо всех сил двинул ее в бок, даже слегка помог себе правой ногой, шаркнув по асфальту.

И без всякого удивления проследил, как она дрогнула, словно от настоящего удара, и, выдираясь из сугроба, отлетела вглубь кустов, оставив след на снежной целине. Только подумал: «Вот это да! Ни фига себе!..» Лишь через какое-то время сообразил, что он-то до урны даже не дотрагивался, он только ногой чуть дернул в ее направлении в тот момент, как упулясь в нее, изо всех сил представил, что пнул...

Вот когда он испугался, аж в животе заурчало, и стало в нем пусто и холодно. Зазыркал глазами туда-сюда, кинулся было вернуть урну на место, да вовремя сообразил, что выдаст себя следами на снегу — по головке-то не погладят за такое хулиганство... Постоял, потоптался у снеговой кромки, еще раз огляделся. И повернул поспешно домой, к себе, от греха подальше. Не пойман — не вор, пойдите, докажите!

Не прошло и часа с начала рабочего дня, как на него обратил внимание сам Артур Адамович Суви, заведующий лабораторией.

— Что-то ты, Иван, по-моему, сегодня не в своей тарелке. Заболел? Случилось что?

Иван и сам чувствовал, что что-то с ним не то и не так. Уронил бокс со стерильным инструментом, перепутал клетки с крысами, пару раз ответил кому-то невпопад... Видно, утреннее происшествие здорово вышибло из колеи. Перед глазами так и стояло — летит урна вверх тормашками, пропахивает борозду в снегу, ломая ветки...

— Простыл, наверное, Артур Адамович. Голова что-то, — выдавил он еле-еле.

— Ну, так дуй домой, отлежись, завтра как раз суббота. Инфлюэнции нам только не хватает, — Суви махнул рукой в сторону двери.

«Домой», в коттедж, Иван не пошел — что там делать? Среди дня по телевизору что интересное разве покажут, а книжку, которую Марат Алексеевич дал, вчера вечером уже немного читал... И он направился в третий корпус.

Основная часть собак, кроликов, крыс и другой живности содержалась в главном виварии, на отшибе, а в подвале третьего лабораторного корпуса животных выдерживали на карантине, готовили к экспериментам, потом выхаживали выживших. Рабочих рук вечно не хватало, Ивану всегда были рады.

Покормили собачек и крыс, Иван остался чистить клетки. В дальние помещения он ходить не любил. Там в громадных стеклянных ящиках под яркими лампами грелись на камнях и бревнышках, плавали в бетонированных баклушках разные гады — жабы, лягушки, тритоны, черепахи... А к ним у Ивана с детства осталась какая-то отстраненная брезгливость и опаска.

Собачек сегодня оказалось мало, послеоперационных вообще ни одной. Управился быстро. Неторопливо, вразвалочку прошел в дежурку попить чайку перед обедом. Пока грелся электрический чайник, Иван выкурил сигарету — здесь позволялось.

И вдруг, словно по какому-то внутреннему приказу, поставил на клеенке стола на ребро почти полную пачку «Примы», воровато глянул на закрытую дверь, отступил назад, подпер ее спиной. Примерился, закусив губу, изо всех сил мысленно ударил по пачке — на этот раз не ногой, а кулаком... Не удивился и на этот раз, когда пачку будто ветром сдуло, аж впечаталась в противоположную стену.

Иван поднял пачку, зачем-то пересчитал сигареты. Снова закурил, забыв про чай, подсел к столу с намерением подумать... Но в дежурку ввалились местные мужики — женщины почему-то на этой работе не задерживались. Шум да гвалт, хихоньки да хаханьки, обычные подначки — не до думанья. Всей гурьбой пошли в столовую, а вернулись — снова занялись делом. Так и день прошел.

Вечером перекинулись с соседями в картишки, в «подкидного». Потом Петро Алексеевич ушел ночевать в «сонной» лаборатории, Мишка уселся перед телевизором, а Иван в десятом часу завалился спать.

Проснулся, как привык — в половине пятого.

Погода испортилась. Сыпал колючий мелкий снег, ветер гонял его змейками по асфальту.

Далеко ходить не стал. Свернув на боковую дорожку, примерился к первой же урне, шагов с десяти повалил ее на бок и протащил еще метров пять. Само собой, не руками, а глазами, руки специально держал в карманах. И ногой старался не дергать.

На следующей аллейке приметил далеко впереди еще одну. Посчитал — до нее четыре столба, сотня метров, не меньше. Интересно, получится или нет?.. Получилось. А если бы — километр?.. Ну, здесь-то, в «зоне», не разгуляешься. Все равно, сто метров — это здорово!.. А если ее не толкать, а просто поднять?

К очередной урне за перекрестком он подошел почти вплотную. Повалить-то повалил, а поднять не удавалось. Урна елозила по снегу, переворачивалась с боку на бок, но от земли отрываться не хотела... Видно, что-то не так делал. Но как надо, сообразить не получалось... А тут фонари погасли, значит, утро уже. Могут и увидеть его здесь.

Кружным путем Иван вернулся к коттеджу.

Суббот и воскресений он не любил. Хорошо хоть первую половину дня можно провести в виварии, у живности выходных не бывает, есть-пить всегда хотят. После обеда по субботам желающих возили в поселок — на пятичасовой киносеанс, потом дискотека. А по воскресеньям оставался только телевизор, да посиделки на кухне с соседями.

Но сегодня он никуда не пошел. Весь день с небольшими перерывами для естественных нужд провалялся на кровати у себя в комнате — и думал, думал, думал...

Отец, значит, игрался спичечными коробками, а вот он — бетонными урнами килограммов за сто. Надо бы завтра попробовать еще на чем-нибудь... Интересно, как эта способность у него появилась? Не было, не было — и на тебе! Отец в последнюю минуту передал, или она у них семейная? Про деда или прадеда никто ничего такого не рассказывал... И еще интересно, какая от нее польза может быть? Отцу, например, она никак не пригодилась, разве для фокусов, людей удивлять... Вот если бы не толкать, а притягивать, так это ж цены ей не будет! Приходишь, скажем, в магазин и с полок за спиной продавщицы что угодно возьмешь! Хочешь — продукты, хочешь — любой другой товар... Да так и мешки с комбикормом можно не на горбу таскать, а глазами перебрасывать! Ух, ты, вот это да, вот это здорово!..

И все выходило хорошо и интересно, пока не добрался Иван в своих мыслях до Павла Филипповича и Марата Алексеевича. Вот тут-то стало ему не по себе.

Взяли-то его сюда для изучения, недаром уже почти полгода здесь парят. Поначалу все ночи в «сонной» лаборатории у них проводил, весь проводами опутанный. Одних анализов разных-всяких сколько у него взяли! Потом начали гипнозом что-то выпытывать, что именно, сам-то он, конечно, после сеанса не помнил. Подсовывали спичечные коробки, трубки и шарики разные, подвешенные на нитках под стеклянным колпаком, чтобы он их глазами двигал, раскачивал. Заставляли с проволочными рамками по лесу ходить, ждали, не начнут ли они крутиться. Словом, много чего заставляли делать, да только мало чего получалось. Отца б сюда, коробки да шарики двигать, раскачивать, а он — что?.. Да, а еще несколько раз какими-то лучами голову просвечивали, и каждый раз новыми аппаратами. Даже пару раз в Москву возили, в тамошние клиники.

Пока расписание такое, терпимое: три ночи в неделю он спит в лаборатории, по четвергам гипноз — когда с Павлом Филипповичем, когда с Маратом Алексеевичем. По вторникам и пятницам два часа сидит в «короне Александра Македонского» и плюсами и минусами отвечает на разные дурацкие вопросы в карточках — тестирование по-ихнему. В среду, уже в «шапке Мономаха» читает вслух разные тексты — от сих до сих, — а лаборанты Акимушкина записывают его биотоки: ЭЭГ называется. По утрам в понедельник идет сдавать кровь на анализ... Вот и все. Нетяжело, но муторно. Надоело.

Все это над ним проделывают, когда он ничегошеньки не может. А что теперь, если он урны начал ворочать, словно сигаретные пачки? Что придумают?..

Вдруг перед глазами Ивана встали те собачки, которых привозили на каталках в третий корпус из разных лабораторий после операций, и которых надо было выхаживать и залечивать. Все с бритыми головами. У одних гребенка тоненьких электродов, закрытых специальной шапочкой, у других из башки торчит два-три провода, зато толстых, почти в полпальца, у третьих вообще вместо черепка металлическая пластинка на болтах... А если его, Ивана, да так же, как собачек?.. Ух, аж дыхание перехватило... Нет, конечно, ничего такого про людей он здесь не слышал и не видел, ну а вдруг? Потом поздно будет назад-то пятками... Да нет, нет, конечно, нет, просто глупость какая-то в голову лезет.

Но на всякий случай пока Марату Алексеевичу ничего говорить не надо. И Павлу Филипповичу тоже... А вдруг он сам узнает?

Иван даже поежился, представив глаза Павла Филипповича. Вроде бы самые обыкновенные, но как сядешь перед ним, а он как посмотрит на тебя внимательно-внимательно... ох, даже сейчас мурашки по спине... И проникают, кажется, эти глаза до самых что ни на есть потрохов, всего насквозь просвечивают. Так что, суетиться не стоит. Он и сам все узнает... Первую-то урну Иван сковырнул вчера. Вторую и остальные — сегодня. По идее, в этот четверг его будет гипнотизировать Марат Алексеевич. Еще четыре дня до гипноза. Ну, он-то может ничего и не узнать... Так то ж Марат! А вот Павел-то Филиппович узнает непременно. Это уж как пить дать! Его не проведешь, даже не пытайся.

...Много чего думал-передумал Иван, и незаметно для себя, уже под вечер, уснул поверх покрывала, не раздеваясь.

Утром его растолкал Мишка — ведь за всеми этими делами он совсем забыл о лыжном походе, к которому готовились всю неделю.

На лыжах Иван ходить умел, да и любил это дело. Ну как же, в прошлом чемпион школы, на районных соревнованиях призовые места брал.

Желающих набралось человек десять, тоже неслабые лыжники. Так что пришлось попотеть, чтобы поддержать марку. Размялся хорошо, а то как конь застоявшийся... Взяли с собой консервы, воду, устроили два больших привала — с костерком, с хорошим отдыхом... Вернулись поздно.

Спал ночью без задних ног, чуть на работу не опоздал — так наломался с отвычки.

День прошел нормально, бездумно и даже весело. Как-то не до урн было. Вечерничали как обычно на кухне — за ужином и чаем.

Мишка не выдержал, похвастал:

— А я, мужики, уже не только трансформаторную будку чую, я уже проследил, куда от нее кабель идет. Во как! А он два метра под землей... А потом, Марат говорил, меня на нефть натаскивать будут. В геологи пойду, во как!

— Подумаешь, нефть! — как всегда у Петра Алексеевича нашлось, что сказать поперек. — Нефть — ерунда, ты попробуй воду почуять или руду какую.

По своей Курганской области он был известен как лучший колодезный мастер, чем немало гордился. Любил рассказывать, как лет пять назад с ореховым прутком исходил все окрестности обкомовской госдачи-резиденции, но нашел-таки воду. «Три метра всего прокопал — и родник забил! Вода не простая, лечебная. Теперь на том месте сауна стоит, с бассейном, важные люди там парятся. А мне за это полтыщи отвалили, да еще и продуктами дали!»

Раньше Иван слушал, завидовал. Он-то чего может? Отец — тот мог. А он?.. Из жалости его здесь, что ли держат, или по какой другой причине?

Сейчас можно было бы тоже похвастать, ведь есть чем! Но удержал себя за язык, от греха-то подальше. Уж больно необычно все, как бы чего не вышло... Похвалиться успеется. Тем более, Петро Алексеевич сходил к себе в комнату за гармошкой.

Вообще-то, Петро Алексеевич был так себе мужик, в каждой бочке затычка. Всюду нос совал, все ему, словно пионеру, интересно, все надо знать. Одно мирило с ним Ивана — пел Петро Алексеевич замечательно. Иногда на него накатывало, он доставал гармонику, долго прилаживался и начинал: «В Кейптаунском порту, с пробоиной в борту...»

Голос у него высокий, чистый и ясный, прямо по-мальчишески. Пел он негромко, душевно. От него Иван услышал и «Журавли улетели», и «Ванинский порт», и «По тундре», и «Девушка из Нагасаки»... Странные какие-то песни. Таких у них в деревне не пели, а в армии уж тем более.

Но окончательно покорил его Петро Алексеевич, когда, склонившись щекой к мехам и прикрыв глаза, проникновенно запел:

И каждый раз потом, как слышал, глаза становились мокрыми, и Иван отворачивался к темному окошку.

Мишка слушал тоже с интересом, правда, скептически ухмыляясь. Однажды даже заметил: «Чего это ты, Алексеевич, всё блатные песенки поешь? Репертуарчик какой-то не наш, не современный».

Перебирая аккорды, Петро Алексеевич сказал:

— Это, парень, песни народные. Их люди про свою жизнь непутевую сложили.

— Ага, ага! — засмеялся Мишка. — Знаем, знаем — русские-народные, блатные-хороводные!.. Правда, Ванька?

На что Петро Алексеевич перестал играть и ответил серьезно и обстоятельно:

— Народ — он ведь разный бывает, особенно у нас в России. Ты вот с Ванькой, скажем, один народ, кто в начальственных кабинетах сидит — другой, Павел Филиппович с Маратом Алексеевичем — третий... А блатные песни — это «Мурка», да «Гоп со смыком», да другие в том же духе. Ну а ваши твисты и буги-вуги современные, если хотите, сами пойте. Они такие же, как вы — пустые, словно выгнившее дерево. Ни смысла в них, ни души, одно сотрясение воздуха.

Но сегодня что-то не заладился вечер. Спел он две песни, отложил гармошку, включил телевизор. Видно был не в духе.

Мишка налил себе свежего чаю, подсел к Ивану. Спросил негромко, опасливо:

— Вань, а Вань! А правда, что ваш Артур мозги у крыс вырезает, а потом сшивает их вместе?

— Это зачем так? — Петро Алексеевич услышал, повернулся к ним. — Зачем сшивать-то?

— А ты у Ваньки спроси. Болтают, будто получится тогда супермозг, вроде ЭВМ. Любую задачку сможет решить, на любой вопрос ответить. И никакой перестройки тогда не надо, все наперед будем знать... Правда, Вань?

Иван как-то на тот счет не задумывался, в этом смысле и ответил. А Мишка не унимался.

— А я так думаю, что получится такой вот крысиный король. Засядет где-нибудь в укромном местечке и начнет своим крысятам мысленно приказы разные отдавать, и все ему будут подчиняться. Он и на людей сможет действовать. Кто послабже да пожиже — тоже к нему в услужение попадет.