Рабочий день только-только начался, и тут же образовался сюрприз — в кабинет вошел Арзыбов с неизменной кожаной папкой в руках. После назначения Долгополова на директорство они, конечно, встречались — на планерках, партсобрании, просто в коридорах или на территории. Но по служебной, так сказать, линии не пересекались... Явно, начальник службы безопасности не заглянул на огонек, а явился с каким-то делом.

Тянуть Арзыбов не стал, выложил на стол несколько фотографий.

— Вы замечали, наверное, Павел Филиппович, такие вот урны стоят у нас по всей территории. Последние дни дворники заметили, что кто-то хулиганит — валяет те самые урны, да еще норовит перетащить метра на четыре-пять. Сила нужна для этого приличная. Ударом ноги, скажем, повалить можно, особенно с разбега, но оттащить... Два человека с трудом возвращают на место... Когда повторилось, пожаловались мне. Я ребят сориентировал, однако они ничего подозрительного не заметили. Но доложили о двух несколько странных случаях. Конкретно: патруль проходит аллейку, отмечает — все в порядке. А минут через двадцать-тридцать дворник на ней же обнаруживает поваленную урну. По аллейке, насколько они все могут судить, никто не проходил.

Арзыбов значительно посмотрел на Баринова.

Пока тот говорил, Баринов мельком просмотрел фото: на каждом лежащая на боку массивная литая бетонная урна. Ну да, именно такие расставлены повсюду, в том числе на прогулочных аллейках, припомнил он — специально-то внимания не обращал.

— Роман Глебович, а почему это дело привело вас именно ко мне?

— Присмотритесь, Павел Филиппович. Фото номер три, справа на переднем плане. В урну вставляется такое металлическое ведерко для мусора, так вот оно буквально расплющилось от удара о сосну. Видите?.. Это ж какую силищу надо, чтобы так шмякнуть... Довольно странно для хулиганства, не находите? Да и откуда у нас в городке хулиганы?

— А следы на снегу?

— Следов нет.

— То есть, вы полагаете...

— Нет-нет, Павел Филиппович, я ничего не полагаю! Просто приглашаю вместе подумать над этими странностями... И потом, хотелось показать еще кое-что, но уже в натуре. Фото будут позже, а пока по месту.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Свернули на аллею, ведущую к коттеджам, прошли до перекрестка, и тут Арзыбов легонько придержал Баринова за рукав.

Шагах в двадцати на правой аллейке металлическая опора фонаря была аккуратно согнута почти посредине, чуть ближе к земле. Оборванные с одной стороны провода лежали на кустах, на снегу, на голом асфальте дорожки.

— Линия обесточена, можно подойти ближе, — негромко сказал Арзыбов. — Наружное освещение включается с наступлением темноты фотоэлементом, автоматически. Но вчера вечером на этот участок напряжение не подавалось, выбило предохранитель, сработала защита. На пульте появился сигнал о разрыве цепи и замыкании. Утром, без четверти восемь два дежурных электрика направились на ликвидацию порыва и увидели вот это. Доложили мне. Мы провели некоторые мероприятия, но ничего конкретного не обнаружили.

Баринов, поворачиваясь на месте, внимательно оглядел аллейку, кусты и деревья вокруг, подошел к фонарю. Опора представляла собой просто пятиметровую металлическую трубу сантиметров пятнадцати в диаметре, выкрашенную серебристой краской. На высоте полутора-двух человеческих ростов эта труба нелепо изгибалась под углом не менее тридцати-сорока градусов.

Баринов оглянулся. Арзыбов понимающе кивнул и, не повышая голоса, сказал:

— Миша, давай лестницу.

Кусты можжевельника по другую сторону аллейки шевельнулись, показался молодой парень в серо-зеленой куртке и таких же брюках с раздвижной лестницей-стремянкой в руках. Он ловко установил ее на дорожке вплотную к опоре и остался рядом на подстраховке.

Внимательно осмотрев, даже ощупав место изгиба, Баринов спустился на землю, отряхнул руки. Оттягивая время, достал платок, стал тщательно и методично вытирать каждый палец.

«Н-да-а, дела-а... Кто-то гнет стрелки часов, а кто-то металлическую трубу стопятидесятку...»

Арзыбов терпеливо ждал рядом.

— Урны опрокинуты в этом же районе? — спросил, наконец, Баринов.

— Примерно, да. Одна из них — на перекрестке, что мы только что прошли. Вон там, — Арзыбов махнул рукой назад.

Баринов огляделся по сторонам, прошел назад, до перекрестка. Постоял там, вернулся к Арзыбову.

— Однажды на моих глазах экскаватор задел ковшом похожий фонарь. Так там остался след, вмятина, и краска содрана. Здесь — картина другая, так? — Он впервые посмотрел Арзыбову открыто в лицо.

— Так точно. Краска нарушена лишь на изгибе, что естественно. Других повреждений нет.

— Н-да-а... Такое впечатление, что кто-то взял и голыми ручками согнул трубу как восковую или пластилиновую. — Он помедлил, потом сказал, словно раздумывая: — Я, разумеется, не Шерлок Холмс и не Эркюль Пуаро... Но вы обратили внимание на ель около фонаря?

Арзыбов с нескрываемым удовлетворением посмотрел на него.

— И мне показалось интересным. Растет практически вплотную к опоре, высоты почти такой же. А на самом верху шишки такие крупные, каких я больше нигде не видел — от света фонаря, что ли?.. Значит, вы тоже заметили, что верхушка надломлена и нескольких веток не хватает, на стволе только пеньки?

Баринов молча кивнул.

— Так вот, эти ветви мы нашли дальше по дорожке, за соседними кустами. Уже ободранные, без шишек.

— То есть, Роман Глебович, вы хотите сказать, что целью могли быть эти самые еловые шишки, а погнутый фонарь — это так, побочно?

Арзыбов пожал плечами.

— Я ничего не хочу сказать, Павел Филиппович. Мы с вами осматриваем место происшествия, выявляем факты, собираем улики. А делать выводы — ваша прерогатива.

— Отсюда просматривается три или четыре крайних коттеджа. Опросили?

Арзыбов отрицательно качнул головой.

— До разговора с вами решили повременить. Зачем зря людей тревожить?

— Вот и правильно. Там размещены прикомандированные... Роман Глебович, у вас все эти моменты на карте, конечно, отмечены?

...На плане поселка четко было видно, что урны повалены в районе гнутого столба. От пятидесяти до трехсот метров за крайними коттеджами, рукой подать. Лишь одна значилась особняком — тоже на аллейке, но рядом с центральной площадью.

Баринов отодвинул планшет.

— Ситуация довольно интересная, Роман Глебович. Ну, и вы правы — дело действительно по моей части. Я вас попрошу пока ничего активного не предпринимать, а со своей стороны... — Он глянул на часы. — Десять пятнадцать. Скажем, в конце дня, часиков в четыре-пять обсудим, хорошо?

Проводив Арзыбова, он несколько минут постоял у окна. Деревья закрывали вид, и это было неприятно — у себя во Фрунзе он специально велел спилить огромный ясень, чтобы не портил панораму.

«Итак, пришла, значит, пора превентивных мер. Урны да столбы, похоже, только цветочки-лютики. А на каждый газ должен быть наготове противогаз!»

Он сел за стол, набрал номер лаборатории Игумнова.

— Петр Ипполитович?.. Добрый день, Баринов. Думаю, что не очень обрадую — есть непыльная, но срочная шабашка. Вы машину водите?.. Обыкновенную, скажем, УАЗ... И аппаратурой по S-излучению владеете... Вот и славно. Давайте срочно ко мне, боюсь, времени у нас мало — сутки, может, двое. Жду.

— Марат, чем сегодня занят Сивохо?

Акимушкин недоуменно посмотрел на Баринова.

— Должно быть, как обычно. Днем работает у Суви на подхвате, вечером по собственному почину идет помогать в виварий. Учиться, паршивец, по-прежнему не желает.

— Живет там же, в двадцать третьем? Жалоб от сожителей нет?

— Жалоб нет, но отзываются неважно. По ночам шарашится, спать не дает. Посуду за собой не моет, и воняет от него псиной.

Баринов коротко и нервно хохотнул.

— После вивария же... Ну, ладно. Значит, так, Марат, — он на секунду задумался. — Вызывай Ивана прямо сейчас на внеочередное обследование.

— Так у нас завтра сеанс.

— Я и говорю — внеочередное. И пригласи дополнительно пару специалистов с соответствующей экипировкой. Ну, там — наручники, газовые баллончики... Скрытно, незаметно пусть сидят в соседней комнате. Если придется, пусть работают в щадящем режиме, его мозги нам еще понадобятся... Обставим все, как обычно — я, ты, два лаборанта. Обязательно прихвати темную повязку на глаза — для пациента. И вот еще что, — добавил он, словно спохватился. — Постарайся с ним взглядом не встречаться. И вообще, в глаза не смотри. Словом, будь аккуратнее, хорошо?

— Что-то случилось? Серьезное?

— Пока ничего серьезного, Марат, одни подозрения, — помедлив, сказал Баринов. — Поговорим с пациентом — и выясним.

— А вы как же, Павел Филиппович? — забеспокоился Акимушкин. — При гипнозе-то — глаза в глаза!

— Да уж как-нибудь, — усмехнулся Баринов. — Бесконтактного гипноза пока не придумано. Ничего, ничего, — успокоил он. — Пациент ко мне привык, один мой вид должен создать у него необходимое настроение и состояние.

Акимушкин поднялся, но уйти не спешил.

— Павел Филиппович, давно хотел спросить — что мы с этим Ванькой возимся? Никаких способностей у человека. — Он усмехнулся. — Ну, кроме алкоголизма.

— Прав ты, конечно, Марат, прав, — Баринов рассеяно перелистывал лабораторный журнал. — По всем статьям прав. Да только, видишь ли, непонятен он мне. Сколько он у нас — месяца три, четыре?.. От пристрастия к водочке, похоже, излечился. А мозги как были на девять десятых недоступны, так и остались — словно в броню закованные. Да ты сам с ним работал, знаешь.

— Потому и говорю, Павел Филиппович, что работал. Там, за барьером, у него, может, вообще ничего нет! Сундук пустой. А мы тут турусы на колесах разводим...

Баринов поднял на него глаза, откинувшись в кресле.

Лукавил, конечно, Павел Филиппович, темнил, предпочитая по давнишней привычке даже перед собой таиться от надежд — в боязни «сглазить»... И то, сколько примеров можно привести, когда широко — или узко, какая разница? — разрекламированные планы оказывались элементарным пшиком — и в своих глазах, и в глазах, так сказать, «общественности».

Обнаружив непонятные барьеры в сознании и в подсознании Ивана, он принялся исподволь, методично и целенаправленно теснить один из них, как ему казалось, наиболее слабый и наиболее перспективный. Связан он был, как полагал Баринов почти на уровне интуиции, с письмом в редакцию, которое написал Платон. Тем самым, что так не понравилось его жене, и отправить которое по адресу настоятельно советовал сын. То есть Иван.

Подтачивал он барьер, словно жук-древоточец, словно гусеница-плодожорка. Истончался тот от сеанса к сеансу, и Баринов не торопился. Время ждет, а поспешишь — рискуешь получить стену втрое крепче прежней.

Но, видимо, наступил момент, когда тянуть дальше никак нельзя. Ванькины — не Ванькины художества, определиться необходимо самым срочным образом. Иначе и до греха недалеко, со всеми вытекающими.

— Садись, Марат Алексеевич, рано собрался. Помнишь наши начальные посылки в отношении Ивана?

— Ну да. В принципе, за четыре месяца они не изменились.

Баринов кивнул, соглашаясь. Еще осенью, после ознакомительных сеансов гипноза, первых, прикидочных результатов исследований, он спросил Акимушкина о его впечатлениях от Сивохо.

Марат высказался примерно так: «Ну, впечатления простые, как мычание. Интеллектом парень явно не отягощен. Скрытен, замкнут, обидчив, легко возбудим. Склонен к депрессии, не удивлюсь, если тяготеет к истеричности. Подвержен постороннему влиянию, Пожалуй, мало предсказуем...»

И Баринов тогда его, фактически, поддержал: «Что ж, несколько сумбурно, однако по существу... Ты упустил, по-моему, еще немаловажное — подозрителен и недоверчив. С другой стороны — покладист, бессребреник, любит животных, безотказен, не агрессивен. Еще бы отметил — сентиментален, с повышенной эмоциональной составляющей...»

— Теперь еще вопрос: случайно не знаешь, кто-нибудь из наших подопечных еловые шишки коллекционирует? Нет?.. А на что вообще эти шишки пригодны? Тоже не в курсе... Ну что ж, тогда слушай. Рано утром наш начальник контрразведки провел для меня очень познавательную экскурсию. Жалею, что тебя с нами не было...