— Павел Филиппович, я тут хотел к родне в Смоленск смотаться. Четыре дня праздников, да три дня за свой счет к субботе и воскресенью — очень удачно получается.

— Какой праздник? — не понял Баринов.

— Так Первомай же, день международной солидарности! С Николаем Осиповичем согласовано, теперь с вами...

— Первомай, Первомай! — передразнил его Баринов. Раздражение, накапливающееся с утра, требовало выхода. — Вашему брату только дай повод: когда бы ни работать — лишь бы не работать! Допраздновались уже! Рабочих дней в году меньше, чем праздничных!.. С кем солидаризироваться-то будешь? С пролетариями?

— А с кем же еще? — удивился Шишков. — Я сам есть пролетарий умственного труда.

— Ты бы хоть в словарь заглянул, — желчно сказал Баринов. — Пролетарии — по-русски «голодранцы». А изначально — граждане Древнего Рима, принадлежащие самому низшему из пяти классов и способные производить только детей. Их даже на военную службу не брали, и налогами они не облагались. Что с нищих возьмешь...

— Неправда! — оскорблено вскинулся Шишков. — Буржуазная пропаганда и чистой воды антисоветчина!

Баринов расхохотался.

— Ты ж, вроде, биолог, латынью, помнится, когда-то баловался! «Пролес» переводится как «потомство».

Шишков сердито засопел, сдерживаясь. Но всё же не выдержал и пообещал:

— Ну, погоди, Баринов, погоди! Поплатишься когда-нибудь — за свои штучки. Не вечно же будет всё вот так безнаказанно с рук сходить!

— Эх, Шишок, Шишок! Тебе полезно и русский язык на досуге выучить: «безнаказанно» или все же «с рук», а?.. А к родне поезжай. Только не пей там до поросячьего визга.

Мысль Шишок подал неплохую.

Это сколько получится, если с субботами-воскресеньями — девять дней?.. Не слабо, честное слово, не слабо! И самолетом во Фрунзе, пожалуй, даже быстрее, чем поездом в Смоленск.

А отдохнуть надо.

Работа, похоже, опять застопорилась. Несмотря на усилия, так и не удалось выйти на предновогодние рубежи — мозг Банника оставался закрытым плотнее, чем в декабре.

Сам Банник клялся и божился, что даже не помышляет о самогипнозе, и требовал, чтобы Баринов в сеансах не осторожничал, шел бы дальше и дальше, смелее ломал барьеры, активнее вторгался в запретные зоны, не беря в расчет противодействие.

Пару раз они очень серьезно поцапались...

И временами Баринов невольно вспоминал, что есть же еще один «объект».

Да, тогда, в августе, он спешно «спрятал» Олега. От Банника, но и от себя самого, разумеется.

Так не пора ли привлечь и его к экспериментам? В конце концов, с «объектом номер два» до сей поры, слава богу, ничего худого не произошло.

А мозг Артюхова может вдруг оказаться податливее, как знать?.. Олег ведь оставался пока «вещью в себе». С ним не только не проводили сеансов гипноза, его не успели даже первично обследовать. Ни одной электроэнцефалограммы! Лишь его рассказ — и все!

И быть может, зря тогда запаниковал Баринов, напрасно запугал парня и заставил затаиться?

Однако вводить его в поле зрения системы очень не хочется. Успеется,

Может, позвонить Щетинкину, попросить его снова, хотя бы негласно разузнать о дальнейшей судьбе Артюхова. Как он там, у себя в Свердловске? Видит ли по-прежнему сны? Мучают ли они его, как раньше, или смог свыкнуться?

Осенью-то Щетинкин вернулся из Свердловска успокоенный, заверил, что с Артюховым все в порядке — сны он учится подавлять, пока получается, все что было, старается забыть. Работа, учеба, личная жизнь — все потихоньку налаживается. Напутствия и предупреждения помнит, твердо обещает их придерживаться, поскольку это и в его интересах...

Таким образом, здесь повода для волнения нет.

Тогда же от Бориса из Новосибирска Щетинкин привез короткую записку. Добавил немного спокойствия и с этой стороны. «Паша, уверен, что ты нашел самое верное решение. Ни о чем не беспокойся, делай то, что считаешь нужным. Понадобится помощь — только свистни! Удачи тебе!»...

Записка — запиской, да только с той поры они не общались, ни единого раза. Даже по телефону.

Были и другие моменты, которые продолжали тревожить.

К концу года в лаборатории должны были закончить повторные обследования тех, у кого на старых ЭЭГ обнаружился «тремор Афанасьевой». Игорь обещал — максимум, в январе-феврале. А уже май на носу.

И еще — что с его диссертацией?

Лиза говорила и по телефону, и при встрече, что договоренность о защите в Новосибирске, у Омельченко, имеется. Так пора бы!.. Изыскал бы возможность прилететь на защиту, хотя бы морально поддержать Игорька. И с Борисом, наконец, потолковать по душам — много накопилось, ох, много...

С Лизой он разговаривал регулярно раз в неделю по субботам, изредка звонил Щетинкину. Особо не распространялись, поскольку телефон в коттедже подключался к междугородной связи через местный коммутатор.

В редких выездах в Москву Баринов заходил в почтовое отделение неподалеку от станции метро, заказывал Киргизию. Ждать приходилось не то чтобы долго, но все же... Но и там, если честно, не поговоришь. Разве что намеками, да выслушаешь ответ из таких же намеков. А уж правильно тебя поняли, правильно ли понял ты — об этом можно только гадать.

Так или иначе, но полной картины он не имел. А в серьезных делах многое решают именно нюансы.

Значит, по всему выходит — лететь ему на праздники во Фрунзе.