Насколько дома все же лучше! И погода не подвела, особенно в сравнении с московской — тепло, безветренно, солнечно...

В институт Баринов не поехал. Что там делать, и он для института, и институт для него — фактически, отрезанные ломти. А Игорь — свой игрок в чужой команде. Вот с ним серьезно поработали первые по приезду два дня, затворившись дома в кабинете.

Часть материалов Игорь принес с собой, остальное воспроизвел по памяти... Собственно, новостей оказалось на удивление мало. В смысле — новостей положительных.

И невольно вспомнился американский тест руководителя. На самом деле он существовал, или это лишь трёп, но американцы известные любители тестов, да и в идее что-то есть.

Якобы, в крупных компаниях руководителей подразделений убирают на некоторое время, никого не ставя взамен. Результат понятен: все показатели работы или резко падают, или резко возрастают, или остаются достаточно долго на том же уровне. Выводы ясны. В первом варианте руководитель слишком много берет на себя, а коллектив прохлаждается, во втором наоборот, не дает ему трудиться в полную силу, в третьем — все единомышленники, все работают в одной упряжке... Ну, естественно, возможны нюансы.

Похоже, он, Баринов, относится к первому типу. Это неприятно задело, однако, по зрелому размышлению, оказалось не удивительным. Ведь действительно, он все тянул сам. Начиная с генерации идей, разработки методов, выбора направлений даже в жестких рамках утвержденной тематики. За сотрудниками оставалась чисто техническая деятельность... Вот и скатилась лаборатория за полгода до откровенной рутины.

Сотрудников-то Баринов подбирал сам, причем далеко не худших. Пусть из того, что оказывалось под рукой и в пределах прямой досягаемости.

С другой стороны, большинство лабораторий, институтов, научных коллективов и создается «под кого-то», под его замыслы, идеи, потенцию...

А коллектив в целом добротный, сработались неплохо.

Помниться, он некогда пытался шантажировать Бориса Омельченко тем, что уйдет на субподряд к Баннику. Так может, эту угрозу пришла пора осуществить? Тем более, что и угроза-то стала не угрозой, потеряв актуальность в свете последних событий. А так и коллектив не распадется, и начатые темы продолжатся, не одним же эффектом Афанасьевой-Банника заниматься!

...По ходу дела всплыл и эпизод прошлогоднего визита Щетинкина с Игорем к цыганке.

Баринов выслушал, слегка похохатывая, отпустил пару шуточек с прибауточками, но глаза оставались серьезными.

И через час-другой сам вернулся к этому разговору.

— Игорек, а не свозил бы ты меня завтра с утра к этой самой Вите Ионовне? Сергея брать не будем — только ты да я.

Цыганка впустила их во двор на этот раз не раздумывая. А на вопрос Игоря — «Аванс туда же положить?» — зыркнула строго и сказала сухо:

— За дурные вести денег не беру. — И добавила после небольшой паузы: — Ты, милый человек, вон там, под навесом посиди. Мы без тебя говорить будем.

И пошла, не оглядываясь, за угол дома.

Сели, судя по описанию Игоря, за тот же стол в той же комнате — друг напротив друга.

— Ты крещеный?

— Естественно, Вита Ионовна.

— А крест где? Почему не носишь?

— Да не принято как-то в нашей среде.

— Грех это. Но поправимый. Когда богатым станешь, возьми в дом сироту-калеку. Многие грехи тебе простятся, и этот тоже. С легким сердцем жить начнешь.

Баринов промолчал. Достал из бумажника свою фотографию, ту самую, что уже приносили Щетинкин с Игорем, положил перед цыганкой.

— Что скажете, Вита Ионовна, об этом человеке?

Она мельком глянула на фотографию.

— Обещала я помочь этому человеку, если придет ко мне. Слушай, и ему передай... Много темного и непонятного вокруг него обитается. Чужого, не нашего. По узкой тропке ходит, между белым и черным, между светлым и темным. Между своим и чужим. Никак определиться не может — с кем он. Только нельзя сразу две титьки сосать, нельзя служить сразу двум хозяевам... И как он с хозяином определится, пусть снова ко мне приходит. Пока сам не выбрал, никто не знает, что и на какой дороге ему суждено будет.

— У меня нет хозяина, Вита Ионовна, — осторожно возразил Баринов.

Легкая улыбка тронула губы собеседницы.

— А ты в сердце себе загляни, а потом в ум-разум. Вот он и отыщется.

— Значит, один хозяин — свой и светлый, другой — чужой и темный... Так?

— Такой человек как ты — сам должен быть себе господин, сам себе хозяин. Каким захочешь — таким и станешь, Павел Филиппович.

Баринов напрягся, даже подался вперед от неожиданности, пытливо вгляделся в лицо цыганки.

— Вы меня знаете? Откуда?

— А не знала, так не приглашала бы, — теперь она уже откровенно улыбнулась — как показалось Баринову, печально и отстраненно. — Ты человек заметный. Ты к нашим людям по-доброму относишься, жалеешь их, понять хочешь. И они тебя за это уважают, не боятся, хотя и опасаются.

— Кто же такие — ваши люди? Цыгане?

— Что рома, что русские, что киргизы — твари Господа нашего, дети Его малые, и все равны перед Ним. Но есть среди них отмеченные неким даром, и этим они от обычных людей отличаются.

— Гадалки? Ясновидцы? Предсказатели?

— У каждого свой дар, каждый несет свой крест, — уклончиво ответила цыганка. — Ты, Павел Филиппович, отмеченных не хуже меня знаешь, говорить о них потому не будем... Лучше расскажу я тебе одну историю — никому и никогда не говорила. За этим и позвала... Сколько мне лет, как ты думаешь?

Женщинам обычно на такой вопрос правдой не отвечают. Придумают что-нибудь расплывчатое, развесистое, какой-нибудь неуклюжий комплимент, а если уж совсем припрут к стенке — скинут на глазок лет пять-десять-пятнадцать. В зависимости от ситуации... Но сейчас не тот случай. Сейчас важен не этикет, а искренность и ясность.

— Пятьдесят три? — сказал Баринов, всматриваясь в лицо собеседницы. Подумал и прибавил для верности: — Пятьдесят пять?

Цыганка одобрительно кивнула.

— Правильно. Пятьдесят седьмой пошел, да-да!.. Ну, слушай. Жили мы оседло, тихо и спокойно общиной в Байя-Маре, это в Румынии. Там я и родилась. Летом обычно своим семейством в три-четыре шатра кочевали — по Венгрии, по Австрии, по Сербии. Не бедствовали. Дедушка и папа кузнечное дело знали, с железом работали, бабушка на базарах гадала. А маму я почти не помню, умерла она рано... И вот в Нови-Саде — а было мне уже восемь лет — встретился один человек. Я подбежала — потанцевать, денежку выпросить, а он меня небрежно этак отстранил, и к бабушке: погадай, мол. Только бабушка гадать ему не стала, прогнала. Потому что испугалась сильно. И я испугалась, за нее спряталась, прижалась, и чувствую — она вся дрожит... Двуликий это человек. Диким зверем от него повеяло. Не сомневайся, я-то знаю. Родной дядька мой медведей по ярмаркам водил, и я тебе так скажу: медведь — как свой, только с когтями и шерстью. А тот человек — чужой. Оборотень. Как два разных человека в нем живут. Холод от него я почуяла, и черноту его... И еще я тебе скажу... Когда бабушка поняла, что и я его двуличность почуяла и узнала, еще больше испугалась, теперь уже за меня. И свой оберег мне на палец надела — вот этот.

С заметным усилием цыганка сняла со среднего пальца левой руки темный, почти черный перстень с большим плоским камнем и положила перед Бариновым.

Он осторожно поднял перстень.

Тяжелый, с грубоватой декоративной насечкой по обе стороны камня, он производил впечатление старинной, уж, во всяком случае, не современной работы. Камень отсвечивал густой чернотой, но Баринов повернул его, и в глубине неожиданно высветилась тоже темная, но почти фиолетовая синь. Баринов присмотрелся. Камень оправлен прочно, надежно, со всех краев металл плотно прилегал к нему. Вот и обработка камня показалась грубоватой, словно не профессиональной. Баринов припомнил, похожая огранка в ювелирном деле называется, кажется, «табличной»...

— Перстню этому больше трехсот лет, — словно отвечая на мысли Баринова, сказала цыганка. — Сработал его прадед моего деда, а силу перстню дала его дочь — моя прапрабабка. Защищает он от того, кого сербы называют vlkoslak, румыны — strigoi, словаки — vrolok, словенцы и хорваты — shtriga...

Цыганка замолчала и пристально смотрела на Баринова.

— А немцы — werwolf, англосаксы — werewolf, — медленно проговорил он, отвечая на ее немой вопрос. — У славян он волколак, вурколак, оборотень...

— Да, — кивнула головой цыганка. — Правильно. Мы называем его мулло, а вы, русские, оборотнем. Это человек, который сейчас с тобой рядом. Черный человек, темный, чужой. Опасаться надо того человека... А теперь иди. И больше ничего не спрашивай. Когда что-то рассказать мне захочешь — приходи, буду ждать.

Баринов помедлил, потом решился.

— А как вы здесь, Вита Ионовна, оказались?

Цыганка отстраненно смотрела куда-то в угол, словно не слышала его. Потом вздохнула, покачала головой.

— Упрямый ты. До всего докопаться хочешь. Ну да ладно, оно и правильно... Дальше слушай. На следующее лето отправились мы кочевать на восход. Разбили табор неподалеку от города Сороки. Да только чем-то не понравились местным. Среди ночи прокрались, как волки, а было-то у нас всего три шатра. Топорами, вилами да косами всех поубивали, в овраг побросали. Пожгли, пограбили. Надо мной поизмывались досыта, убивать не стали, туда же скинули. Сама, мол, подохнет... А назавтра Красная Армия в Бессарабии объявилась. Бойцы на меня наткнулись, когда я из оврага-то выползла, а их командир в лазарет приказал доставить. Потом нашел, в детский дом определять не стал, а взял в свою семью — он бездетный был. Жена его сама меня забрала, увезла во Фрунзе... А в сорок четвертом погиб он под Бухарестом.

Она помолчала, потом подняла перстень со стола, легко встала и подошла к Баринову. Решительно взяла его левую руку, надела перстень на безымянный палец.

— Смотри-ка, словно для тебя сработано! «Спасибо» не говори, за это не благодарят. Даст Бог, пригодится, — она широко перекрестилась трижды, прошла на место, села. Строго глянула через стол. — Знаешь, как звали моего приемного родителя? Старший батальонный комиссар Павел Филиппович Баринов... Теперь иди. Где меня найти — знаешь.

Чужой и темный...

Двуликий.

Оборотень. Вервольф. Вурдалак.

О ком речь — понятно без разъяснений. Вот только откуда цыганка о нем узнала?

На крылечке Баринов стянул с пальца перстень — а ведь точно по размеру пришелся! — сунул во внутренний карман пиджака. Обогнул дом, поманил вскочившего при его появлении Игоря.

Усаживаясь на заднее сидение «Москвича», сказал, отсекая вопросы:

— Спасибо, Игорь. Разговор состоялся, кое-что стало понятней. Да только неясностей нагромоздилось на порядок больше. Разберусь — расскажу. Пока же о нашем визите, пожалуйста, никому. Даже Сергею.

...А назавтра было Первое Мая.

Демонстрацию проигнорировали, прямо с утра отправились в гости к Щетинкиным. Получилось две пары плюс Игорь с какой-то новой незнакомой девицей. Побродили по окрестным горам, устали как собаки, но воздухом надышались вволю. К вечеру расположились на веранде дачного дома за традиционными шашлыками. Там и заночевали. Утром продолжили... Словом, выключились из повседневки до упора.

Весь нежданный отпуск-отгул пролетел — как его и не было.