Когда я пришел в себя, в моем сознании пульсировали три слова. «Любовь» и «кушетка». И ещё почему-то греческое «агапе».

Отправляясь к духу, я хотел узнать, чего мне следует попросить у гомункула. Вряд ли он советовал кушетку – во дворце Эскала их много и так. Оставались «любовь» и «агапе».

В библиотеке герцога нашелся греческий словарь – и через несколько минут я выяснил перевод.

«Агапе» означало почти то же, что «любовь». Но имелось в виду не увеселение, которому можно предаться на кушетке (признаюсь, это была моя первая мысль), а нечто возвышенное. То, как нас любит Бог (если он и правда нас любит) – и то, как мы должны любить его сами.

Кушетка тут ни при чем. Ответом духа определенно было слово «любовь» в его высоком смысле: я получил его дважды, по-итальянски и по-гречески. Как ни странен казался такой совет, сомнений насчет его смысла не оставалось.

Идти к Исполнителю я не был пока готов. Гомункул, однако, не терял меня из виду даже тогда, когда я про него не думал.

Однажды утром он приснился мне перед самым пробуждением – и я запомнил нашу встречу так ясно, как если бы она случилась наяву.

Во сне он походил на восточного владыку, услаждающего себя в роскошных термах. Все вокруг сияло розовым перламутром, благоухало, и я плескался в сияющей влаге рядом с гомункулом. Я не различал его лица – только запомнил, что тело его было лишено волос и походило на сопряжение множества светящихся сфер.

– Ты устремляешься по многим путям сразу, Марко, – сказал гомункул. – Так ты не придешь никуда. Поэтому я помогу тебе. Во-первых, я исцелю тебя от падучей…

Он щелкнул пальцами, и мне показалось, будто с меня сорвали рубашку.

– Во-вторых, я избавлю тебя от сумрачного духа, к которому ты ходишь на поклон. Нельзя служить двум господам, ибо… Ты знаешь дальнейшее сам.

Он снова щелкнул пальцами, и теперь мне почудилось, что с меня сорвали ещё и кожу. Впрочем, больно не было.

– Заверши земные дела, – сказал гомункул. – Если они запутаны и сложны, можешь просто бросить их. Неизбежное близится…

Он щелкнул пальцами в третий раз, и этот щелчок привел меня в чувство.

В тот же день я убедился, что это не был простой сон. Фигурина Ломаса исчезла. Тот, впрочем, уже дал главный совет, озадачивший моё сердце – но грустно было думать, что духа-покровителя у меня больше нет. Как нет и гримуара…

Но, может быть, у меня появился новый покровитель, рядом с которым прочие не нужны? Пока я не знал. Понятно было одно: гомункул велел завершить земные дела.

Важнейшим из них, конечно, оставалось производство золота для Венеции – в «Приюте Согрешивших и Кающихся» скоро ожидался очередной выпуск.

Меня это тяготило. На курс записалась компания весьма приятных молодых людей из Рима. Не знаю, почему слуги Эскала отобрали именно их – толстяков было только двое, зато все без исключения оказались умны и толковы.

Они не слишком верили, что я обучу их трансмутации, подозревали во мне шарлатана – и, видимо, сами собирались стать шарлатанами, уверенными в своем куске хлеба (не этому ли промыслу учит сам воздух нашего времени?). Наше общение они рассматривали как первый шаг на долгом алхимическом пути. В общем, типичные молодые студиозы, попавшие вместо Сорбонны в место попроще.

Один из них, светлокудрый Игнацио, радовал меня больше других. Я чувствовал в нем пытливую и отважную душу; он чем-то напоминал меня самого в те дни, когда я начинал своё обучение. Его интересовало не столько золото, сколько тайны мироздания – и наша наука казалась ему лучшим способом понять их.

– Учитель, – спросил он меня однажды, – а в чём духовный смысл алхимии?

В прежнее время я сказал бы: «Скоро узнаешь, братец…» И поздравил бы себя с очередной мрачной шуткой, которую, верно, наградят раскатистым хохотом в Совете Десяти.

Но чистый свет в глазах Игнацио заставил меня ответить серьезно. Я повторил примерно то, что говорил когда-то мой наставник-сарацин.

– Видишь ли, Игнацио, трансформация внешняя есть всего лишь отражение трансформации внутренней. Если в человеке происходит возвышенная алхимизация души, внешний мир меняется в согласии с нею легко и без усилий. Сказано: «Если будет у вас вера с горчичное зерно, то вы скажете этой горе: «Перейди отсюда туда», и она перейдет, и ничего не будет невозможного для вас…»

– Матфей, семнадцать-двадцать, – кивнул Игнацио и понимающе улыбнулся.

Однако я привел цитату из Писания не только в расчете на шпионов инквизиции. Эти слова действительно казались мне обоснованием нашей науки.

– Но горы вокруг нас ходят редко, – продолжал я. – Поскольку Спаситель не мог ошибаться, я делаю следующий вывод: вера, действительно в нас живущая, заключается в том, что горы не ходят. Именно она и удерживает их на месте. Но веру трудно изменить внутренним усилием самой души, ибо всему нужна точка опоры. Так говорил Архимед, но сегодня его мудрость понимают только в механическом смысле.

Игнацио снова кивнул, и улыбка исчезла с его лица.

– Занимаясь трансмутациями, – продолжал я, – мы идем необычным путем. Мы, фигурально выражаясь, начинаем с того, что двигаем горы. Мы превращаем свинец или… м-м-м… некоторые другие материалы в золото и видим трансформацию собственными глазами. В нас возникает уверенность в том, что подобное осуществимо. Она делается нашей точкой опоры. Затем мы прикладываем обретенную таким образом веру к другим сторонам жизни, и начинается постепенная трансформация духа. В нас вызревает горчичное зерно, способное превратить наш внутренний свинец в золото…

– Вам это удалось, наставник?

Я заставил себя улыбнуться.

– Не следует расспрашивать учителя о личных достижениях. Достаточно, если он обучит тебя знанию, которое ты сможешь проверить на практике сам.

– Мы ведь скоро проверим наше знание, верно?

– Верно, Игнацио, верно…

Разговор этот совсем меня расстроил. Прежде я не слишком переживал о судьбе молодых алхимиков, полагая, что они сами выбрали свою долю. И потом, чем я хуже других наставников? Все духовные учителя так или иначе превращают учеников в золото – просто не все в этом признаются, даже себе. Единственное отличие состояло в том, что в моем случае процедура была буквальной.

Но в Игнацио словно бы светилось то горчичное зерно, о котором я ему рассказывал. И самое невыносимое было в том, что верил он… в меня.

Я мог убить всех студентов, сидящих в аудитории «Приюта Согрешивших и Кающихся», запустить венецианских пильщиков в комнату, полную золотых статуй, и через пару дней позабыть о случившемся. В легкомысленной веронской суете это происходило само собой. Но предать веру Игнацио мне было трудно. И я знал, почему.

Во мне самом уже теплился огонек веры. Я вынес её из мрака и стужи Чистилища – и, хоть я не мог ещё сказать, во что именно я уверовал, я видел, что искупительная практика дает плоды.

Убить Игнацио означало погасить в себе это пламя. Я не знал, почему – но это было несомненным. Так говорило сердце. А зачем мне власть и могущество, если я не могу слушаться своего сердца? Кому тогда принадлежит власть на самом деле?

Ответ, конечно, был ясным, но слишком уж страшным. Особенно для человека, побывавшего в Чистилище.

Я пригласил Игнацио в свой дом (без Мойры он опустел, и я ходил туда редко). Мы как следует выпили, и я достиг наконец требуемого градуса искренности.

– Игнацио, я хочу открыть тебе важную алхимическую тайну, – сказал я. – Главную за время твоего обучения. Но ты должен поклясться самой страшной клятвой, что никому и никогда не расскажешь об услышанном…

Долгое время мы перебирали возможные формулировки и остановились на сложном заклятии, поминавшем кровь в его жилах, почву под ногами, мать, отца, а также всех родственников и потомков до седьмого колена. Я заставил Игнацио подписать кровью пустой пергамент (клятву слышали духи), и он порезал мизинец чуть глубже, чем требовалось.

Я рассказал ему все как есть. Даже открыл книгу «Саддим» – и объяснил, в каком месте ритуал от неё отступает и зачем.

Игнацио поверил, что я говорю правду, только когда я показал ему превратившуюся в золото Мойру (она так и лежала в запертой комнате, накрытая собственным одеялом).

Лицо его стало белым как мел.

– Зачем вы открыли мне это, учитель?

Я усмехнулся.

– Ты спросил, каковы мои личные достижения на пути алхимической трансформации духа. Вот эта пьяная искренность – на сегодняшний день главное…

– Вы меня убьете, раз я все узнал?

– Я как раз не хочу этого делать, – ответил я. – Зачем бы тогда я рассказывал, дурачина? Скоро возгонка. Ты превратился бы в золотой брусок, и все. Я дам тебе денег, и можешь валить на все четыре стороны.

– Но… Но я не могу. Со мной учатся мои друзья. Мы обещали помогать друг другу во всем…

– Ты поклялся никому не раскрывать сказанного тебе, – сказал я. – И эта клятва подписана кровью…

Между нами произошел ожесточенный спор. Я говорил, что его друзья заслужили свою судьбу, поскольку хотели продать душу черту. Игнацио отвечал, что они всего лишь хотели научиться жульничать как все вокруг. Я кричал, что это одно и то же, он возражал, и так далее. В конце концов я согласился отпустить друзей вместе с ним.

В исполнение своей клятвы Игнацио придумал, как склонить их к бегству, не открывая тайны. Студенты знали – после обучения их ждет путешествие в Святую Землю на венецианском корабле. Игнацио поведал друзьям, что вся моя наука суть фальшивое прикрытие. Венецианцы продают паломников в рабство, и наш «Приют Согрешивших и Кающихся» живет с подобной торговли.

Это походило на нравы нашего века, и товарищи Игнацио поверили. Мне пришлось дать денег также и для них – и немало. Но, когда они отбыли, я решил, что дешево откупился.

Следовало сообщить обо всем в Венецию. Я отправил в Совет Десяти письмо с извещением, что студенты разбежались перед самой возгонкой. Причиной я назвал слухи, что после выпуска их продадут в рабство. Это было чистой правдой, и профетессы я не боялся.

Я опасался, что Капо спросит меня про Исполнителя (скрыть правду было бы невозможно), но денежные вопросы заставили венецианцев забыть обо всем остальном.

Совет Десяти велел набрать новых учеников и держать их взаперти до самой трансмутации, «чтобы они не соблазнились», как выразился в ответном послании консильери Бенто. Ещё он предлагал подумать, когда я смогу прибыть в Венецию, чтобы обучить тайнам алхимии мужей, назначенных Советом.

Но я не собирался делать ни первого, ни второго.

Мои дни в Вероне подходили к концу. Несложно было догадаться, что впереди. Совет Десяти выяснит секрет трансмутации и избавится от Эскала. Его заменят на подесту, не способного раскрыть тайну другим итальянским князьям.

Вступать в борьбу с Советом было бы безумием. Венецианцы обладали великими колдовскими силами, о которых я ничего не знал. Можно, конечно, попросить у Исполнителя всесилия, способности поражать врагов на расстоянии или насылать духов-убийц. Но было бы глупым так использовать дар гримуара.

Я не хотел идти по этой дороге.

Я уже знал, что Чистилище существует – а если так, какой смысл в стяжании земного могущества? Века – миг перед ликом Вечности. Упорство в грехе лишь ожесточит меня, сделав непригодным для Чистилища. Ведь туда допускается не всякая душа, а только та, для которой ещё возможно спасение…

Исполнитель поступил со мной поистине жестоко. Излечив падучую, он почти отрезал меня от искупительной практики – единственного, что давало мне надежду… Хорошо, что Чистилище продолжало мне иногда сниться – и я мог по-прежнему спасаться на его ледяных рамах.

То же касалось и духа-покровителя. Без него я осиротел. Исчадием зла Ломас не был – это следовало из его простых и умных советов. Да и книга Абрамелина утверждала, что духи-покровители спасают душу, а не губят.

С другой стороны, ни один из подобных гримуаров не был признан Церковью. А вопросы спасения души есть её прерогатива, ибо душа – понятие умозрительное и не дается нам в непосредственном опыте. Оно существует лишь в церковном учении. Кому тогда кроме Церкви судить о том, что для души спасительно, а что нет? Это вопрос внутрицерковный и доктринальный. А мы, чернокнижники – скромные эмпирики.

В общем, я остался в одиночестве.

Но человек одинок всегда. Слова «я остался один» означают лишь, что стало трудно скрывать от себя эту истину и дальше. В священных книгах Чистилища такое называлось проблеваться и протрезветь…

Мне казалось, что я стою на карнизе высокой башни, прижимаясь спиной к её кирпичам. Любое неверное движение, и я мог упасть. Я помнил, что вроде бы умею летать – но не было ли это просто сном?

В общем, дух мой маятником качался между ужасом и надеждой.

Верона тем временем управлялась даже лучше, чем при живом Эскале. Секрет был в том, что я более не принимал никаких решений сам, доверив их советникам, лучше меня понимавшим нужды города.

Сильнее всего мне не хватало искупительного кручения в Чистилище во время припадков: снов все-таки было мало. Но перенестись в Чистилище в своем телесном образе оказалось невозможно. Я попытался сделать это дважды и убедился, что упорствовать не стоит. Душа моя окунулась в невыразимый ужас, и я понял – ещё одна попытка, и меня испепелит ангельский гнев.

Я помнил примерно, как выглядит божественное устройство, помогавшее мне совершенствовать дух. Но заказать его копию веронским механикам и кузнецам было нельзя – я не представлял его внутреннего сопряжения и не мог даже нарисовать чертеж.

Откладывать развязку было глупо.

Увы, меня сковывал страх. Раньше я не боялся ни военных стычек, ни поединков, где меня могли убить. Но Исполнитель… Это было иное.

К тому же прежде я не верил в Чистилище.

Теперь, впрочем, я не верил тоже.

Теперь я знал.