Мы с Ломасом чокнулись и выпили.

Коньяк заметно успокаивал, и я понимал, как действует этот механизм в симуляции.

Жжение в глотке на миг отвлекает от тяжких мыслей. Ум возвращается к ним, но успевает заметить, что они не слишком обязательны – если один глоток лекарства позволяет отпустить их, зачем браться за них снова?

За подобное постижение обычные люди расплачиваются здоровьем печени или годами крутилова на ветрозоне. Нам с Ломасом было проще.

– Не факт, – сказал Ломас, – что нормальный человек вообще подумает о механизме. Он просто тяпнет ещё стопочку.

Контрольные контуры работали отлично. Я ничего не говорил вслух – Ломас читал мои мысли, как Марко свой гримуар.

– Да, – согласился я. – Иначе алкоголики достигали бы великих прозрений.

– Они и достигают. Но на короткое время – и не могут удержаться там без бутылки. В этом проклятие любой вспомогательной химии. Теперь сигару, Маркус…

Я затянулся – хотя обычно просто набирал дым в рот.

– Кроме того, – продолжал Ломас, – для подобных наблюдений требуется достаточно тренированный ум.

– Вы считаете мой тренированным?

– Конечно. Вашу открутку во время припадков можно считать полноценным медитативным ретритом. Вы провели на ветрозоне много субъективного времени.

– Много, – подтвердил я. – Марко обычно проваливается туда на несколько дней. И крутит, крутит… А в Вероне проходит минута или две.

– Да, – сказал Ломас. – Сеть сильно сжимает лагерный опыт.

– Это не вредно для мозга?

– Примерно как система HEV, если пользоваться интенсивно.

– Наверно, потому мне и не хочется заказывать справки.

– И не надо. Как вы полагаете, Марко меняется к лучшему из-за тюремной практики?

Я задумался.

– Сложно сказать… В нем нарастает усталость и недоверие к черной магии. Он заглотил крючок и верит, что понемногу чинит свою душу во время падений в Чистилище. Происходящее кажется ему божественной мистерией, превосходящей любое колдовство… Вы были правы. Это тяжелая психологическая ситуация – грешить на Земле и одновременно спасаться в Чистилище.

– Ещё бы, – усмехнулся Ломас.

– Получается, – сказал я, – сеть пыталась ему помочь, а в результате сильно усложнила жизнь. Как бы Марко не сошел в результате с ума.

– А что со священными текстами Вольнобега? Марко теперь понимает их лучше?

– Да, – ответил я. – Намного. Последний он вообще запомнил почти наизусть – и записал его после припадка. Думаете, это результат практики?

– Причина скорее в том, что в Книге Атлета нет материала, конфликтующего со средневековой культурой. Там почти все универсально. Кстати, как Марко перевел «гопников» и «жопников»?

– Он написал «гвельфы и гиббелины».

– Не до конца точно. Но крутить не мешает.

– Да, – согласился я. – Крутить на четыре такта можно в любом веке и в любой культуре. Будем надеяться, практика даст плод. Но у меня сейчас другая проблема. Чего мне попросить у Исполнителя?

– Чего просить? – повторил Ломас. – А чего хочется самому Марко?

– Ничего.

– Совсем?

– Совсем, – ответил я. – Знаете, на что похожа его жизнь?

– На что?

– Он как муравей, попавший в часы. Зубчатые колеса со всех сторон… Могут отравить слуги и царедворцы. Любая из приходящих на ванные аудиенции красавиц может пырнуть кинжалом – тому есть известный исторический пример…

– Этого не бойтесь, – сказал Ломас. – Шарлотта Корде убьет Марата ещё не скоро. Молодые веронки о такой возможности не знают.

– Зато знает нейросеть, – ответил я. – Она может использовать это в скрипте.

Ломас промолчал. Поймав начальство на ошибке или недомыслии, не стоит заострять на этом внимание.

– Ещё опаснее Венеция и Совет Десяти, – продолжал я. – Я нужен им, чтобы получать золото и управлять Вероной. А как только во мне отпадет надобность…

– Понимаю.

– Но это пустяки по сравнению с тем, что вытворяет гримуар. Я мог сгинуть в борьбе с Эскалом. Мог умереть во время поединка с Мойрой.

– Маловероятно. Это ваш личный трип. Весь скрипт строится вокруг вас. Так что до развязки вы, скорей всего, доживете.

– Мы с вами об этом знаем. А Марко – нет.

– Тут вы правы, – кивнул Ломас. – В чём ваша главная трудность?

– Я страшусь Исполнителя.

– Да, – сказал Ломас. – Проблем с ним много.

– Поэтому и желаний у меня мало. Когда вы управляете машиной без тормоза, вы мечтаете только о том, чтобы вписаться в следующий поворот.

– Раньше вам многого хотелось, разве нет?

– Все, чего желают колдуны, я получил. Я способен переноситься в пространстве, но мне никуда не хочется, разве что напиться во Флоренции. И то потому, что там меня не знают в лицо. Я могу стать юным и длить молодость с помощью масок хоть вечно, но предпочел бы эту вечность проспать. Моё сластолюбие не встречает преград, но меня тошнит от человеческих тел, а особенно от визжащих в них умов. Я богат, но не могу купить хорошего настроения. Владычествую над городом, но был бы счастлив сбросить такое бремя… Я не хочу лишней ноши, но все мои приобретения – это она и есть.

– Что пользы человеку, если он приобретет весь мир, но повредит душе своей? – вздохнул Ломас. – Апостол Марк свидетельствует – так учил Иисус.

– Я не уверен, что люди понимают это изречение верно.

– Почему?

– Я сам понимал его неправильно. Я думал, смысл такой – ты поднялся на самый верх и проводишь время в усладах, а твоя душа в это время портится и гниет, как разрушаемый сахаром зуб, и после смерти на тебя обрушится кара…

– И что здесь неверно?

– Такая точка зрения подразумевает, что услады реальны. Но именно с этим у Марко хуже всего.

– Почему?

– Да потому, – ответил я с досадой, – что наслаждаться предлагается душе, уже заполненной до краев тревогой и ужасом. Это как капать духами в ночной горшок. Или… Вы вот можете слушать музыку, когда раскалывается голова? Я имею в виду, не по работе, а для удовольствия?

– Трудно.

– Именно. Если вы погубили душу, какие после этого наслаждения? Кто их будет испытывать? Открытая рана на месте сердца? Когда вы спалили ладонь до мяса, вам не захочется взять этой рукой цветок или погладить котенка. Вы сможете думать только о боли.

– Некоторым удавалось, – сказал Ломас. – Возьмите, ну… императора Нерона.

– Это просто кривлянья. Мне в Риме про него рассказывали. Полагаете, он наслаждался своими бесчинствами? Нерон пытался забыться, но не мог…

– Вы так считаете?

– Ну посудите сами – нарядить кастрированного мальчика императрицей, обручиться с ним по торжественному обряду, поджечь венчальным факелом Рим и петь над пожаром под звуки кифары. Где здесь отдохновение? Это же клоун в цирке.

– Нерон им и был, – улыбнулся Ломас. – Совершенно официально. Кроме того, некоторые видели в его практиках высокий декаданс.

– Кто именно? Так могли думать только мелкобюджетные снобы из африканских провинций. Это я вам как бывший император говорю. У нас, впрочем, и в Сенате такие сиживали – на штандартах орлы, а в сердцах Ваал и Карфаген… Тут не декаданс, а болезненная суетливость. Желание, чтобы на тебя было направлено всеобщее внимание. Попытка заглушить голос совести… И ни одного мгновения счастья.

– Я понимаю, о чём вы, – ответил Ломас. – Вы по сути выступаете с критикой потребления, как у русских принято много веков. И во многом вы правы – говорю как епископ.

– Я не о потреблении, – сказал я. – Я о человеческом уделе.

– Человеческий удел – это последовательность испытываемых переживаний. Его можно считать цепочкой актов внутреннего и внешнего потребления. Вы сейчас говорите, что душа не может консумировать предлагаемые ей наслаждения в том состоянии, в какое мир приводит её своей злобой.

– В целом да.

– Я с вами полностью согласен. В юности я даже написал богословское сочинение на близкую тему… Называлось оно «Душа человека при капитализме». С посвящением Оскару Уайльду, которого я тогда очень любил. Прошло много лет, но мои соображения ничуть не устарели.

– О чём там было? – спросил я.

– О том, – ответил Ломас, – как капитал создает образ идеального члена общества.

– И кто же это?

– Герой любого триллера, ненасытно любящий жизнь. Если выражаться в вашей экспрессивной манере – получил по морде, выпил виски, схлопотал пулю в бок, перевязался салфеткой, дал по морде, получил по яйцам, отужинал икрой с шампанским, перерезал взвод спецназа, упал с шестого этажа, дал по уху, получил по почкам, ворвался, волоча ногу, в казино, сорвал куш, перебил охрану, наклеил пластырь на сломанный нос и, весь в кровавых ранах, унесся в закатную даль на форд-мустанге с феллирующей блондинкой на соседнем сиденье. И все это с белозубой улыбкой счастливого идиота. О чём это, по-вашему, если привлечь психоанализ?

Я пожал плечами.

– Скорость обращения капитала должна быть максимальной, – сказал Ломас назидательно. – И прибыль, соответственно, тоже. Отсюда эта бесконечная жажда приключений на свою жопу, эти кинофантазии об исцеляющей ванне, мгновенном заживлении ран и так далее. Особенно хорошо это видно в играх. Зеленые шприцы, возвращающие здоровье, чтобы героя можно было убивать по новой, помните?

Я кивнул.

– Капитализм требует, – продолжал Ломас, – чтобы мы, воя от боли, одновременно покупали себе наслаждения, иначе рухнет вся его экономика. Некоторые доверчивые граждане даже всерьез пытаются это делать…

– Моя реальность похожа на другой фильм.

– Какой?

– Я не помню, как он назывался. Там герой убегает от погони и попадает на сборочную линию. Уворачивается от огромных молотов, сварочных аппаратов, лазерных резаков и так далее. Самое жуткое, что машинерия даже не пытается его погубить – она попросту выполняет свою функцию. А за ним ещё и погоня…

– Да, – сказал Ломас, – такое в карбоне часто снимали.

– И вдруг между лазерным резаком и атомной наковальней вылезает улыбчивый официант и спрашивает: «Что будете пить, сударь?»

Ломас засмеялся.

– Это то же самое, – ответил он. – Вы губите душу, получая магические силы. Но чтобы ваши злодеяния обрели смысл, вы должны чего-то страстно желать. Все злодеи полагаются на свою способность хотеть чего-то бесконечно и ненасытно. Именно она их в конце концов и подводит. Дон Корлеоне в конце пути просто грелся на солнышке. А Диоклетиан сажал репку.

– Согласен, – ответил я грустно. – На услады не остается сил. Я вкусил всего – и сблевал…

– Вам совсем ничего уже не хочется? Я имею в виду – Марко в Вероне?

– Хочется спрятаться, чтобы меня не трогали. Но если я попрошу об этом Исполнителя, выйдет глупость или гадость. Исполнитель может понять меня буквально и засадить в темницу.

Ломас кивнул.

– Поэтому, – продолжал я, – мне очень помогло бы духовное напутствие. Что вы посоветуете как епископ? Чего мне попросить у Исполнителя, чтобы просьба не обернулась против меня?

Ломас закрыл глаза. В его руке появились четки, и несколько минут он молча перебирал их.

– Мы говорили только о наслаждениях, – сказал он наконец. – А почему не заглянуть выше?

– То есть, адмирал?

– Какое из благ считается в духовных традициях наивысшим?

– Не берусь судить.

– Любовь, – ответил Ломас. – Только она. Не та, которой вы развлекаетесь на утренних приемах в ванной, а та, которую по-гречески называют «агапе». Бескорыстная, необусловленная, жертвующая собой… В первом послании Иоанна сказано: «Бог есть любовь». Это не просто благо, а лучшее из состояний. Вы найдете то же в иудаизме, исламе, буддизме и любой другой религии. Различаться будут только слова.

– В буддизме нет Бога, – сказал я.

– Концепции нет. Любая человеческая концепция Бога смешна и нелепа, говорю как отставной епископ. Через себя не перепрыгнешь. А древние индусы решали все вопросы через диспуты. Спорить о Боге утомительно. Нужно сочинить многотомную теологию, и все равно в ней будут косяки, которые придется исправлять на ходу, создавая при этом новые. Так жизнь и пройдет.

– Да, – сказал я. – Сколько было церковных соборов…

– Вот именно. И до сих пор спорят. Философ Витгенштейн в своё время изрек: «То, что может быть сказано, должно быть сказано ясно, а о чём невозможно говорить, о том следует молчать». Будда, похоже, думал так же. Поэтому он молчал о Боге и всю свою проповедь посвятил практическим вопросам. Но любовь в его учении есть. Значит, есть и Бог. Просто «агапе» там называется «метта». Посмотрите, у вас же подключена справка.

Пользоваться справкой мне по-прежнему не хотелось.

– По той же причине, – продолжал Ломас, – о сверхъестественном не говорил, например, Конфуций…

– А в Вольнобеге есть любовь? – спросил я. – Я не помню, чтобы на ней ставился акцент. Во всяком случае, в тех трудах, которые я читал.

– Скоро выясним, – ответил Ломас.

– Агапе, – повторил я, как бы пробуя слово на вкус. – Агапе… Получается непоследовательно. Сначала карабкаться к вершинам личного могущества, не считаясь с жертвами и обстоятельствами, а потом вдруг возжелать любви…

– Но разве не так было с людьми во все времена? Любовь действительно наивысшее из благ. Здесь сомнений нет.

– Марко шел левым путем, – сказал я. – Если он попросит у Исполнителя любви, это будет по меньшей мере странно…

– Я не знаю, как к этому отнесется гомункул, – ответил Ломас. – Но если он действительно исполняет желания, риск ошибиться при таком выборе наименьший.

– Я подумаю, – сказал я.

– Лучше просто запомните.

– Хорошо, – согласился я. – Любовь. Агапе. Похоже на кушетку.

– В каком смысле?

– Такая у меня ассоциация. Прилечь на агапе…

Ломас налил мне ещё коньяку.

– Прилечь удастся вряд ли, Маркус. По мере приближения к финалу ваша жизнь будет… Как бы выразиться… разгоняться и упрощаться.

– Почему вы так думаете?

– Вы знаете, что такое эффект де Лаваля?

– Нет.

– Это из ракетного дела. Когда газ проходит через сужающуюся часть сопла, его скорость увеличивается. Ваша история – это переплетение разных сюжетов, в которые вовлечено множество персонажей. Нарратив сужается – скоро финал. Значит, интенсивность событий будет нарастать. Во всех триллерах развитие к концу убыстряется, а параллельные сюжетные линии распутываются.

– Триллер? Да это чистый хоррор.

– В любом случае будьте начеку. Ожидайте чего угодно.

– Сразу приду к вам.

– Я не уверен, Маркус, что мы сможем встретиться.

– Почему вы так решили?

– Я объясню, – ответил Ломас. – Сеть, генерирующая ваш трип, сделала ряд любопытных запросов. Она консультировалась с юридическими алгоритмами относительно вашего договора с бутиком. Так вот, по его букве, нейросеть может ограничить наши контакты в любой момент… Она может даже подделать наши встречи. Могла подделывать с самого начала…

Я сглотнул и кивнул.

– Есть ещё одно тревожащее меня обстоятельство, – продолжал Ломас.

– Что именно?

– Вы подписали договор кровью.

– Но…

– Я знаю все «но». Вы в симуляции, и это часть игры. Но проблема здесь не юридическая, а оккультная. В том измерении, где вы подписывали договор, ваша кровь была реальной. Там же решится и судьба вашей души… Это не шутка.

Я почувствовал тревогу. Если меня пугает даже Ломас, значит, дело плохо.

– Что мне делать?

– Верьте в спасение. Крутите, пока возможно. Вы не представляете, как мне важно, чем это кончится.

Часы в виде ангела с косой, стоящие на столе, издали тревожную трель. Ломаса ждала другая встреча.

– Я буду за вас молиться, – подвел итог адмирал и поднял хрусталь. – Ну, на посошок…