Народная мудрость не зря советует переносить решения на утро. Ночью мы воспринимаем мир иначе. Мы замечаем его таинственные грани в сновидении, и наш горизонт расширяется. Поэтому утром мы знаем чуть больше о планах нашего главного противника – жизни.

В пятницу я проснулся в спокойной уверенности. Решение было принято. Я иду к Исполнителю.

Сперва я решил пропустить завтрак – и велел слугам передать Луиджи, чтобы тот принес сорочку («какую, он знает»).

Но Луиджи долго не могли отыскать, и я все-таки поел сыра с зеленью, потом угостился рыбным супом – но героически не выпил ни капли вина.

Время клонилось к обеду, когда Луиджи наконец прибежал. Вид у него был взмыленный и пристыженный. Он сообщил, что ему пришлось плыть в Венецию, где он хранил сорочку, дабы моя прислуга не спутала её с остальным бельем. Наверно, просто шатался по девкам и проспал, но я не стал портить знаменательный день руганью.

Внешне сорочка походила на обычную камичу, надеваемую под колет – льняная, тонкая, с открытым воротом, длиной до середины бедра.

Отличие делалось заметным только при ближайшем рассмотрении. Лен был расшит еврейскими буквами и каббалистическими знаками, переплетенными наподобие кольчужных колец.

Это и была, собственно, сделанная из букв кольчуга: идеальная броня, как сказал бы Платон. Среди значков встречалось много алефов – и еврейских, и латинских заглавных. Цвет вышивки совпадал со цветом камичи, так что заметить превращенный в латы алфавит было непросто.

Взяв сорочку, я запер двери покоев изнутри и снял маску Эскала. Лучше было встретить свой рок в обличье, данном мне Господом (хотя в подлинности своей телесной природы я был уверен не особо – сказывался опыт последних месяцев).

Пришлось одеваться без слуг. Я хотел уже натянуть волшебную рубашку, но меня насторожил исходящий от неё странный аромат.

Это не был запах лежалого белья или духов.

Скорее, он отдавал тиной – и напоминал о болотных травах. Похожие эманации не столько чувствовались в воздухе, сколько мерещились мне всякий раз, когда я имел дело с масками Эскала. Подозреваю, что это был не запах в обычном смысле, а какое-то другое воздействие на чувства, связанное с венецианской магией. Просто мой ум не мог расшифровать его иначе.

Любому властителю знаком страх перед отравлением. Я, может быть, и не был настоящим князем – но отравить меня могли все равно.

Предчувствие кольнуло под сердцем.

Я долго жил в Венеции – и помнил ходившие по городу рассказы о мандрагоре отступника, растущей на могиле повешенного еретика. Ее листьями пользовались убийцы на службе Сената и Совета Десяти, поэтому в Венеции каждый месяц вешали очередного излишне пытливого звездочета или слишком смелого богослова (некоторых даже привозили из Вероны). Но делали это не для борьбы с ересью, а для подпитки небольшого тайного кладбища, где выращивали это страшное растение.

Чернокнижники, конечно, все понимали. Если бы инквизиторы действительно преследовали те благородные и возвышенные цели, которыми кичатся на словах, еретиков бы сжигали, а не вешали. Власть лжет и лицемерит всегда, тут не ошибешься.

Говорили, что листья этой редчайшей мандрагоры с одной стороны белесые и гладкие, а с другой – темные и волосистые. Достаточно было несколько раз приложить их мохнатую сторону к внутренней стороне рубашки, и надевший её человек умирал в течение часа. Для отравления хватало двух-трех листьев, но прикасаться к ним можно было только в перчатках…

Я обратил внимание на то, как аккуратно свернута сорочка… А Луиджи, по его словам, очень спешил.

Я не был уверен, конечно, что венецианцы хотят меня отравить. Капо из Совета Десяти интересовался тайными опытами Эскала и вполне мог сделать такой подарок просто из дружеских чувств.

Но утренняя задержка Луиджи… Листья мандрагоры отступника следует прикладывать к белью незадолго до того, как его наденут.

Бойтесь данайцев, дары приносящих.

Зачем мне по совету какого-то венецианского консильери тайно защищаться от Исполнителя? Гомункул был, конечно, страшной угрозой – но и моей единственной надеждой. Неужели я буду искать защиты от воплотившегося гримуара у Совета Десяти? Того самого Совета, который вот-вот меня уничтожит?

Безумие этой затеи вдруг сделалось очевидным. Я не стал надевать венецианскую сорочку и взял вместо неё одну из собственных, из тонкого льна. Затем оделся как на охоту – в серые и зеленые тона.

Гомункул ждал.

Я вошел в лабораторию, зажег лампы на стенах и почтительно приблизился к стоящей на верстаке реторте.

Простая стекляшка, заполненная до половины святой водой. Ничего иного в ней не было заметно. Но по сгустившемуся электрическому напряжению я ощутил, что Исполнитель здесь и видит меня. А потом я узрел его сам.

В этот раз я заметил, что воспринимаю его образ не боковым зрением, как думал раньше, а умом. Я не созерцал гомункула, а мыслил его. Или, может быть, сновидел наяву…

Нельзя сказать, что он находился в реторте. Но его образ возникал в моем сознании тогда, когда я глядел сквозь неё на стену.

Он был подобен миражу.

Сначала я увидел красно-пурпурное поле (так бывает, если мы смотрим на солнце сквозь веки). По этому полю прошла рябь – и я увидел толстяка, состоящего из разноцветных всполохов и искр.

Он сильно вырос с прошлого раза. Лица его быстро менялись, но теперь я редко видел в их последовательности детские – больше было взрослых, и среди них много старых. Чем старше и мрачнее казались лики, тем сильнее они отсвечивали чернотой, словно налитой в них по контуру. Чернота эта странным образом оставалась в пространстве даже после того, как лицо исчезало, сменяясь другим.

Так же быстро менялась и поза гомункула – но мне не казалось, что он движется. Я лишь видел оставляемые переменами черные зигзаги и полосы.

Я знал – вернее, животом чувствовал – что в этих разлитых в розовом сиянии чернилах заключено зло. Розовое сияние преобладало, но долго созерцать гомункула было неуютно и страшно.

Я подумал, что корпулентностью своей он немного напоминает голого Эскала в ванной.

Гомункул захохотал – так же беззвучно, как прежде говорил.

«Тебе виднее, похож я на Эскала или нет. Ты уже насмотрелся на него в зеркале…»

«Я завершил дела, – ответил я, – и пришел за обещанным».

«Ты не завершил их».

«Я сделал все, как велел Исполнитель».

«В том и дело, что я не Исполнитель. Я лишь его зародыш. Ты ещё не превратил меня в Исполнителя, Марко».

«Чего же не хватает?» – спросил я.

«Я стану Исполнителем, как только будет принесена надлежащая жертва… Ты это знаешь».

«Я знаю, – ответил я. – Но я полагал, что все жертвы уже принесены».

«Когда же?»

«Я убил двух чернокнижников, стремившихся захватить власть над тобой. Разве недостаточно?»

«Тебе знакома логика?» – спросил гомункул.

«Догадываюсь, что это такое», – ответил я.

«Условие таково – в жертву следует принести великого мага, которому гомункул обязан своим рождением. Тогда гомункул станет Исполнителем».

«Это я знаю».

«Я уже состарился, но ещё не стал Исполнителем. Логика подсказывает, что условие не выполнено».

«Почему?»

«Видимо, – ответил гомункул, – те, кого ты убил к этому часу, не являются моими истинными родителями. Они – просто прислуга судьбы».

Хорошо, что герцог Эскал не дожил до этих оскорбительных слов, подумал я.

«Тогда кто твои родители?»

«Их двое. Один из них – определенно ты, Марко. Ты знаешь это сам».

«А кто второй?»

«Тот, кто привел в движение весь механизм».

«Кто же это?»

Гомункул молчал.

«Кто?» – повторил я.

Гомункул не ответил – словно заснул или забыл о моем присутствии. Мне захотелось взять реторту в руки и встряхнуть её. Но я не успел.

– Я думаю, речь обо мне, – раздался сзади знакомый голос.

Я обернулся и увидел Луиджи.

Хорошо, что я не держал реторту с гомункулом в руках – она точно упала бы на пол и разбилась.

– Что ты здесь делаешь, Луиджи? Я не звал тебя.

– Мне следует присутствовать.

Я засмеялся.

– Благодарю за помощь с навозом, мой друг, она была неоценима. Но этого недостаточно, чтобы входить в мою лабораторию когда тебе…

Луиджи не дал мне договорить.

– Я заявляю право на Исполнителя, – сказал он.

Только тут до меня дошли два обстоятельства.

Во-первых, Луиджи проник в лабораторию несмотря на то, что вход в мои покои был закрыт – и не на замок, от которого у слуг могли быть ключи, а на щеколду. Во-вторых, когда он сказал «речь идет обо мне», он не отвечал на сказанное вслух – пусть даже и не ему. Он каким-то образом слышал мой беззвучный разговор с гомункулом.

Гомункул молчал – но вокруг него вспыхнул вихрь разноцветных искр.

– На чем основывается твоё право? – спросил я.

Луиджи поднял руку к лицу, потянул себя за щеку, и я понял, что он снимает маску.

Я никогда прежде не смотрел во время этой операции на Эскала – или даже на собственное отражение. Мне было известно, что делать этого не следует. Но сейчас я не успел отвернуться.

Эффект оказался убийственным. Мне показалось, что лошадь лягнула меня в живот. От боли и шока я чуть не упал, но судорога, прошедшая по мне и всему мирозданию, длилась лишь пару секунд.

Я так и не увидел, что именно произошло в момент, когда Луиджи снял личину. Теперь передо мной стоял другой человек – крупнее и выше. Он держал в руке разрисованную венецианскую маску, в точности как из коллекции Эскала.

Я знал этого человека.

Il Capo dei Deici. Глава Совета Десяти, милостиво разрешивший мне продолжить опыты.

Капо бросил маску Луиджи на пол.

«Она больше не понадобится…»

Он не сказал этого вслух, но я его услышал. Капо мог изъясняться так же беззвучно, как беседовали мы с гомункулом.

«Ты следил за мной все это время?» – спросил я.

«Слишком сильно сказано. Я не надоедал герцогу Эскалу».

Это было правдой. Луиджи не слишком мозолил мне глаза.

«Ты хотел отравить меня с помощью камичи? – спросил я. – Рубашка пропитана ядом? Мандрагора отступника, не так ли?»

«Вовсе нет. Мандрагора нужна для государственных дел. Происходящее здесь – мой личный экзерсис. Я дал тебе обычную сорочку с вышивкой».

«Я ощутил в ней венецианское колдовство».

«Верно, её покрыли буквами с помощью заклинаний. Вышивать не было времени. Но иной колдовской силы в ней нет».

«Зачем тогда ты придумал эту сорочку?»

Капо засмеялся.

«Мне нужно было знать, когда ты пойдешь к Исполнителю, чтобы мы предстали перед ним вместе. Должен сказать, ты потребовал рубашку в крайне неудачный момент… Извини за задержку – у меня были дела в Венеции».

Гомункул молчал – но рой искр вокруг него тревожно менял цвета, показывая, что он следит за нашей беседой.

«Почему ты заявляешь право на Исполнителя?» – спросил я.

«Я его создатель. Я стану или хозяином, или принесенной ему жертвой».

«Я думал, что его хозяин я».

«Один из чернокнижников, породивших гомункула – действительно ты. Но дело не в том, что ты великий маг, Марко. Ты его источник в телесном смысле. Поэтому тебя нельзя обойти, хотя и Эскал, и Лоренцо превосходили тебя в тайных искусствах».

«По какой-то причине они мертвы, а я жив».

«Это верно, – согласился Капо. – Но дело здесь не в твоем мастерстве. Булыжник может разбить вазу, но это не значит, что он совершеннее…»

Я подумал, что булыжник куда совершеннее в способности разбивать вазы, чем любая из ваз – но не стал возражать.

«Кто хозяин пшеницы, – продолжал Капо, – вырастивший её смерд или господин, владеющий землей и семенами? Кому принадлежит монета – тому, кто отчеканил её, или тому, кто прислал золото на монетный двор?»

«Тогда хозяином венецианских монет должен быть я», – сказал я.

«Ты посылал золото не на монетный двор, а мне».

Пора было кончать препирательство.

«Я не хочу с тобой спорить, Капо. Венеция получала от меня золото в установленные сроки. Я выполнял обещанное. Гомункул не твоё дело. Ты ведь даже не знал про него толком, когда мы встретились в Венеции…»

«Ошибаешься, Марко. Ты похож на дурня, идущего по ночному лесу с лампой. Видный тебе круг света мал, и ты не имеешь понятия о том, что за его границей».

Кажется, подумал я, мы потеряли в Капо поэта. Впрочем, все итальянские злодеи немного поэты. А все итальянские поэты немного злодеи.

«В мраке скрывался ты?»

«Да, – ответил Капо. – Я был там с самого начала. Как ты полагаешь, откуда у Марии, которую ты звал Мойрой, гримуар?»

«Я не знаю».

«Она получила его от меня, чтобы вырастить гомункула. Древний зародыш был заключен в золотой странице. Ты – просто случайная пешка. Дом Лоренцо мог купить и другой чернокнижник…»

Он говорил правду – я был не единственным желающим. Мне помогло золото.

«Мойра хотела присвоить гримуар и Исполнителя», – сказал я.

«Точно так же, как хочешь ты».

«Почему ты не создал Исполнителя сам? Это ниже твоего достоинства?»

Капо покосился на реторту, и по его глазам я понял, что он видит гомункула. Он даже поклонился стеклянному сосуду.

«Я отвечу, поскольку хочу объяснить это Господину, призванному мною в наш мир. Ты невежда, Марко. Ты не знаешь про гомункулов ничего. Как, впрочем, и Эскал, измазавший Господина в дерьме. Сила Исполнителя подобна божественной. Поэтому доступ к ней охраняют препоны страшнейших проклятий. Ты слышал о смерти Протесилая?»

«Нет», – сказал я.

«Существовало пророчество, что первый воин, ступивший на землю Трои, умрет. Когда ахейцы высаживались на берег, Одиссей бросил на песок свой щит и спрыгнул на него. Вслед за этим на землю Трои ступил воин Протесилай. Он погиб…»

«Я слышал про это, – сказал я. – Только не знал имени воина».

«Исполнителя защищает похожее колдовство. Но оно намного сильнее и не ограничивает себя одной жертвой. Гибнут все, кто подходит к гримуару или реторте раньше времени… Это как приготовление золота, которое убивает произносящего заклинание. Вспомни легенду о Мидасе».

«Я помню», – усмехнулся я.

«Можешь считать, – продолжал Капо, – что я, как Одиссей, бросил на берег щит и спрыгнул на него. И ждал, пока осядет пыль…»

«Теперь ты решил, что она осела?»

«Именно. Время взять свое… Как рассудит Господин?»

Капо обращался к гомункулу. Я тоже повернулся к реторте.

Всполох цветных искр. Ещё один. Потом гомункул ответил:

«Он сказал правду, Марко. Он имеет на меня право. Такое же, как ты. Должен остаться один из вас».

– Ты можешь убить себя сам, – произнес Капо своим обычным человеческим голосом. – Тогда смерть будет легкой. Если это сделаю я, ты будешь страдать.

– Мы все подвержены боли, – ответил я. – Ты тоже, Капо.

– Ты не превратишь меня в золото, как Лоренцо, и не отравишь, как Эскала.

– Значит, я убью тебя по-другому.

Капо засмеялся.

– Ты до сих пор думаешь, что этих двух чернокнижников победил ты. Но это не так. Их убило проклятие Исполнителя. Теперь Одиссей сходит со щита… Все кончится очень-очень быстро, Марко. Это шутка, и сейчас ты поймешь её соль.

Я ощутил головокружение – такое же, как перед поединком с Мойрой – и понял, что падаю на пол.

Но пола под моими ногами не было.