За пять минут, конечно, я не успел.

Гримуар – я говорю про настоящий кодекс с единственной золотой страницей, а не Мойрин альбом – перенесся со мной в резиденцию Эскала без возражений. Мойра действительно умерла и никак теперь не могла помешать.

Я пошел было в лабораторию, потом вспомнил, что гомункула там нет – и дернул ленту у двери, вызывая слуг. Сделав это, я нервно глянул в зеркало. На меня смотрел Эскал.

Вскоре пришел Луиджи.

– Где ведро? – спросил я.

– Вы хотели поменять шубу, господин? – спросил он. – Ее сейчас собирают. Потребен навоз невинных юных кобыл. Таких в Вероне мало, поэтому ищем по всему городу.

Мне потребовалось усилие, чтобы понять – он говорит о лошадях.

Луиджи сказал «невинных юных кобыл» вместо обычного «puledra», как называют маленькую лошадку. Да ещё эта «шуба». Парень изъяснялся словно алхимик. Может, Эскал учил его тайному знанию? Что я вообще знал о венецианском лодочнике? Ясно было одно – это приставленный ко мне Советом Десяти шпион.

Луиджи сообщил, что реторту из поганого ведра не выбросили, как я опасался (или надеялся, я сам уже не понимал).

– Новая шуба пока не нужна, – сказал я. – Просто отмой реторту и принеси.

Луиджи сморщился.

– Боюсь, ваша светлость расстроится…

– Что случилось?

– Отмыть её будет сложно.

– Отчего же?

– Бычий пузырь, отделявший святую воду от шубы, лопнул. Шуба… проникла внутрь реторты и коснулась гомункула.

– Когда это случилось?

– Не знаю. Похоже, уже давно.

– Гомункул жив?

– Жив, – ответил Луиджи. – Но, кажется, очень зол.

Я не стал спрашивать, почему он пришел к такому выводу – можно было показать своё невежество.

– Как это допустили?

– Мы… Мы не знали. Нам велено не входить в чертог созидания. Случившееся заметили, когда начали чистить ведро. Мы можем сменить пузырь, но не знаем, как правильно поменять святую воду и отмыть гомункула.

Мне стало смешно. Потом страшно. Я понял, что гримуар имел в виду вовсе не ведро с навозом.

– Принеси реторту сюда, братец, – сказал я. – Перед этим очисть её снаружи, чтобы не смердела, и опусти в ведро со святой водой. Новое ведро, я имею в виду. Не пытайся проникнуть внутрь реторты. Я сделаю дальнейшее сам.

Я рисковал, делая такое распоряжение, поскольку не знал тонкостей метода. Но если внутри реторты была святая вода, пусть даже грязная, это казалось безопасным. Тем более что сам зародыш потребовал вынуть его из дерьма.

– А навоз? – спросил Луиджи. – Нам готовить новую шубу?

– Готовьте, раз уж начали.

– Сколько их будет нужно?

– Одна или две, – сказал я наугад. – Не раньше чем через десять дней. Держите запас на конюшне.

Через час в дверь моих покоев постучали.

Когда я открыл её, никого из слуг в коридоре уже не было. Зато перед дверью стояло деревянное колодезное ведро. Чистое и новое. Но от него все равно слегка тянуло навозом.

В ведре была вода – вероятно, принесенная из близлежащей церкви. В воде поблескивала реторта с коричневой жижей.

Так. Повивальной бабкой гомункула я ещё не был. Но все когда-нибудь приходится делать в первый раз. Я поднял ведро, перенес его в лабораторию и поставил на алхимический верстак.

Следовало обратиться к гримуару. Я спрыснул руки цветочными духами и открыл книгу. На золотой странице замерцала веселыми бликами зеленая надпись:

где новая реторта? Принеси чистую!

Все необходимое, к счастью, было под рукой.

Я взял пустую реторту, заполнил её святой водой из чана и приготовил бычий пузырь со жгутом, чтобы перевязать горлышко. Потом достал первую реторту из ведра.

Мембрана из пузыря внешне казалась целой. Она и была цела – ослабла прижимавшая её к стеклу тесьма. Но этого хватило. Внутрь реторты попало столько навоза, что сквозь коричневую жижу нельзя было ничего разглядеть. Я откупорил сосуд и осторожно вылил его содержимое в чистый медный таз, стоявший на верстаке.

Где-то в середине процедуры реторта в моих руках дрогнула, и мне показалось, будто в таз вывалилась полупрозрачная горящая ватка. Я говорю «показалось», потому что не видел её ни секунды в обычном смысле. Она как бы мерещилась моему боковому зрению, когда я отводил глаза, но опустить на неё внимательный взгляд я не мог – она тут же исчезала.

Она горела, да – но не обычным земным огнем. Это было странное призрачное пламя, голубые и красные отблески которого отдавали в моем животе холодом и жутью. В виске запульсировала непривычная боль.

Спазмы её были острыми, быстрыми и совершенно невыносимыми. Я чувствовал, что они вот-вот расколют мой череп. Существовал лишь один способ эту боль победить.

Следовало впустить её в себя и позволить ей раскрыться. Я уже догадался, что со мной пытается говорить незнакомая сила, и именно моё нежелание слушать превращает её речь в боль.

Я перестал сопротивляться – и голова сразу прошла.

«Не смей на меня пялиться. Промой меня святой водой…»

Я не слышал этих слов. Но я понял сказанное.

Стараясь, чтобы комочек горящей ваты не вывалился из таза, и одновременно избегая на него глядеть, я вылил грязную воду и заменил её чистой.

«Повтори три раза…»

Голос не был мужским или женским. У него вообще отсутствовали знакомые качества – он представлялся мне голым смыслом, сверкающим в моем разуме. Все так же отводя взгляд, я сделал как было велено.

«Налей святой воды в чистую реторту…»

Я наполнил реторту.

«Закрой мембрану…»

Значит, гомункул не собирается внутрь? Но зачем тогда реторта? Впрочем, разберемся.

Я обтянул стеклянную горловину бычьим пузырем, обрезал его края и обвязал их жгутом. Как только я закончил, реторта в моих руках дрогнула, и я ощутил, что отдающий жутью огонь уже внутри.

«Никогда не смотри на меня, пока реторта у тебя в руках… Иначе разобьешь».

«Хорошо…»

Непонятно как, но я ответил.

Теперь я не только слышал обращенную ко мне речь гомункула, но мог общаться с ним.

«Поставь сосуд на треногу…»

Я опустил реторту на металлическое кольцо.

«Отойди от стола и подними глаза…»

Сначала мне показалось, что в реторте нет ничего кроме святой воды. Но это было не так.

Не то чтобы я увидел гомункула. Глядя на реторту, я различал только границу воды с воздухом и фрагмент стены, искривленный водяной линзой.

В стеклянном сосуде, однако, находилось что-то ещё – не видное глазу, но ощутимое. Оно как бы царапало мой дух и цепляло за живот. Нечто похожее бывает, когда рыбья чешуйка застревает между десной и зубом – её не ощущаешь, но она весьма раздражает, если провести по ней языком.

Я несколько раз моргнул, пытаясь привести чувства в порядок – и мне показалось, будто я вижу что-то красное. Я широко открыл глаза, и краснота исчезла. Я зажмурился, и тогда…

Нельзя сказать, что я увидел его сквозь веки. Скорее это походило на зрительный отпечаток ночного выстрела из аркебузы – вспышку можно созерцать ещё долго после того, как порох сгорел.

Розовые облака. Развалившийся на них светящийся человечек, нечеткий и приблизительный, словно сделанный из множества разноцветных бликов.

Лицо его менялось, представляясь мне то женским, то мужским, то детским. Оно не делалось отчетливым и окончательным ни на миг. Я не мог рассматривать гомункула – мог лишь припоминать, каким он только что был. То же касалось и его позы.

Ничего не могу сказать про его истинный размер – не с чем было сравнить, кроме миражных облаков вокруг. Я даже не мог с уверенностью сказать, что Исполнитель находится в реторте. Но он, несомненно, был с ней связан. Я чувствовал его присутствие и мог с ним общаться.

«Ты уже познал меня достаточно, – сообщил гомункул. – Не пытайся рассмотреть яснее, или навредишь своему внутреннему оку».

«Кто ты?»

«Я Алеф».

«Кто дал тебе это имя?»

«Допустим, твой покойный друг Эскал. Он повесил бирку с этой буквой на реторту».

Бирки я не видел – видимо, её сняли слуги, когда очищали сосуд. Гомункул назвал Эскала моим другом. Значит, его не обманула маска.

«Ты дух гримуара? Это ты говорил со мной через кодекс? Или Мойра?»

«Хорошо, что напомнил, Марко. Принеси гримуар и положи у моего дворца».

Через минуту я вернулся в лабораторию с гримуаром в руках – и опустил его на верстак перед ретортой (другого дворца я не заметил). Книга задрожала и растворилась в воздухе.

Я испугался.

«Что ты сделал с гримуаром?»

«Только один должен остаться, ты помнишь?»

«Да».

«Это относится не только к дерущимся за гримуар колдунам. Это относится и к самим гримуарам. Их было три. Остался один».

Гомункул, видимо, учел фальшивую книгу, с помощью которой я убил Эскала. Верно, я велел слугам её сжечь.

«Но теперь не осталось вообще ни одного!» – ответил я.

«Ошибаешься. Я и есть гримуар. Такова моя истинная форма».

«Прежние были обманом?»

«Они тоже были истиной. Даже та книга, открыв которую, Эскал увидел смерть. Но три истины не нужны рядом. Это проявления одного и того же, и теперь они ни к чему. Гусеница не должна жить одновременно с бабочкой».

«Ты хочешь сказать, что ты и есть истина?»

«Да».

Смелое заявление. Но начинать теологические дебаты не стоило.

«Я верил гримуару как не верил никому», – сказал я.

«Точно так же верили Лоренцо и Эскал».

«Они ждали, пока я сделаю за них грязную работу».

«Это не умаляет их веры».

«Эскал даже не видел гримуара».

«Он верил в него, потому открыл принесенную тобой книгу. Вы все создали меня вместе».

«Почему ты выбрал меня?»

«Я ещё никого не выбрал. Это впереди».

«Ты выберешь меня?»

«Возможно. Все-таки своя кровиночка…»

После этого ответа я услышал – вернее, ощутил – какое-то уханье. Он смеется, понял я. Он умеет шутить.

«Я умею все, глупый. А если чего-то не умею, то быстро учусь. Потому меня и зовут Великим Исполнителем».

Думать и говорить – это при общении с гомункулом было одно и то же.

«Теперь ты в моей власти?» – спросил я.

«Это ты в моей», – ответил гомункул и опять заухал.

«Но ты исполнишь моё желание?»

«Да».

«Почему тогда ты говоришь, что я в твоей власти?»

«Именно поэтому».

Возможно, он прав, подумал я. Попавший под власть желаний зависит от силы, способной их исполнить. Вполне осмысленный аргумент…

«Попасть под власть своих желаний – огромная привилегия, – отозвался гомункул. – Большинство живет и умирает под властью чужих. И даже этого не знает…»

Тут, конечно, он был прав.

«Погаси лампы, – продолжал гомункул. – Мне надо отдохнуть, и тебе тоже. Обдумай как следует, чего ты хочешь попросить. Я буду появляться перед тобой во сне».

«Когда ты исполнишь моё желание?»

«Я призову тебя, как только придет срок»

Я знал, что Исполнитель сказал правду. Даже если Мойра подделывала записи в гримуаре, это ничего не меняло. По сути, со мной всегда говорил он.