Я пришел в себя.

Пахло граппой. Золотой череп Ломаса глядел на меня со своего постамента. Я знал теперь, что мне следует сделать. Перевернуть страницу гримуара.

После встречи с духом стало ясно – меня удерживала не мудрая осторожность, а страх. Он никуда не исчез и сейчас. Но появилась сила перешагнуть через него.

Только один из создателей должен остаться. Поединок решит всё.

Прочитав это, я понял, отчего так боялся подойти к кодексу. Я догадывался в глубине души, что новая запись решит мою жизнь и смерть. Но пока моя судьба не была объявлена, оставалась надежда. А сейчас…

Я вышел из комнаты, где хранился гримуар. Мойра подметала коридор рядом с дверью. Увидев меня, она сказала:

– Господин! Вам письмо.

Я взял у неё узкий конверт, запечатанный лиловым сургучом. На нем была вытеснена звезда Соломона и две изящно переплетенные буквы «L». Конверт благоухал духами. Похоже на любовное послание.

Кто, интересно, влюбился в чернокнижника Марко?

Я добрался до конца коридора – и вдруг замер. До меня дошло наконец, чья это печать.

Лоренцо делла Лýна.

Я видел тот же оттиск на купчих и расписках, когда покупал дом. Но я никак не ожидал увидеть его на письме, поэтому мне потребовалось столько времени, чтобы понять очевидное.

Я надорвал бумагу. В конверте была карточка из твердой бумаги. На ней – изящный рисунок фиолетовыми чернилами: рыцарь с плюмажем на шлеме, с копьём наперевес, несся вдоль турнирного барьера.

– Мойра, – начал я, – кто тебе…

Она стояла у меня за спиной в другом конце коридора. Но повернуться к ней лицом мне так и не удалось – в середине движения моя голова закружилась, какая-то злая волна прошла по всем моим членам, и я повалился на пол.

У меня мелькнула мысль о быстром и сильном яде, которым могла быть пропитана бумага.

Но это был не яд. Падая, я видел коридор и стоящую в его конце служанку с метлой – но ещё до того, как я коснулся пола, все преобразилось.

Метла в руках Мойры удлинилась и стала рыцарским копьем. Оно, словно волшебный рычаг, подняло её с пола, облекло в светлые латы и усадило на возникшую в воздухе лошадь. Я понял, что вижу рыцаря с карточки.

Одновременно коридор, где убиралась Мойра, как бы раздвинулся и раскрылся, став ночной ареной.

Я лежал на её песке. Видно было как днем – в небе сияла полная луна. На трибунах сидели зрители.

Но это были не люди, а тени.

Великие владыки Рима, императоры и папы, маги и короли, древние первосвященники, вожди, пророки. Вся слава мира собралась в этих руинах. Былая слава, угасшая и развеянная, ставшая тенью и сном…

После того, как я попал в Чистилище и убедился, что душа бессмертна, я часто размышлял, чем услаждают себя великие существа, покинувшие мир. Теперь я знал. И не только знал, а сам выступал перед ними в цирке.

Сколько их собралось… Это я дал им возможность ненадолго воскреснуть. Впрочем, не только я – ещё постарались Лоренцо и лунный свет.

Я не просто так вспомнил про Луну. Над императорской ложей серебрился штандарт с её диском, и я чувствовал на себе взгляд Селены. Богиня тоже пришла на меня посмотреть… Или на своего ученика и моего соперника? Где она – в ложе? На небе? Ave, Selena…

Всадник навел копье и поскакал в мою сторону. Я знал – это Лоренцо делла Лýна, и сейчас он сделает со мной то же самое, что я сотворил с Эскалом.

И лишь тогда я понял, что на самом деле происходило, пока я учился у гримуара. Вернее, полагал, будто учусь.

Профетесса Совета Десяти сказала, что Лоренцо жив и гримуар у него. Теперь я знал, как такое могло быть.

Я даже не видел ещё настоящего кодекса. Книга, которой я подчинил своё сердце и ум, была обманкой. Опытному чернокнижнику Лоренцо ничего не стоило похитить её из моей сумки, когда я пытался перенести её в другое место. С тех пор я верил, что гримуар желает по какой-то причине оставаться в его доме. А дальше не требовалось особого колдовства – Мойра просто вписывала приказания в амбарную книгу.

Остальное сделала моя вера.

Я был нужен Лоренцо ровно для того, для чего мне требовался Григорио и остальные бедняги, превращенные мною в золото. Расходный материал. Жеваная бумага для масок… Лоренцо обманул меня с гримуаром точно так же, как я обманул Эскала.

Мне следовало всего лишь зачать гомункула для его опытов, избавить его от герцога – а потом сгинуть от костыля собственной служанки…

Вернее, от её копья.

И вдруг я пережил то же волшебное чувство всесилия, что посетило меня, когда я создал маску из лица поверженного Эскала.

Возможно, меня действительно обучали магии, чтобы погубить. Но ведь обучили же! Я и правда мог переноситься в пространстве, менять облик и говорить с богами. Точно так же мои ученики, становившиеся золотыми истуканами, действительно способны были трансмутировать человеческую плоть в золото. Только наставник рассказал им не все. Но это в духовных традициях – обычное дело.

Лоренцо подарил мне собственную силу, чтобы принести меня в жертву и создать гомункула. Поэтому мне и довелось познакомиться с его покровительницей Селеной. Но теперь я уже обладал этой силой и мог принести в жертву его самого. Я знал, что происходит. Мы были равны.

Я даже не сделал попытки подняться на ноги – но за миг до того, как копье Лоренцо коснулось моей головы, превратился в яму на пути его коня.

Не могу объяснить, каким именно способом я это сделал. Способа не было. Я просто взял и стал ямой – глубокой и широкой, заросшей травой, влажной от недавнего дождя, с болотцем жидкой грязи на дне. Это «просто взял и стал» и было главным секретом магии, которой обучил меня фальшивый гримуар.

Конь Лоренцо заржал и поднялся на дыбы, пытаясь остановиться, но было поздно. Всадник провалился в меня, как мертвая птица в охотничью сумку, и я сомкнул над его головой свои влажные края.

Я стал земляным мешком, поглотившим врага. Черным пузырем земли, червивым желудком, сжимающимся вокруг глупого конника…

Вот только никакого конника уже не было.

Лоренцо стал водой. Он просочился сквозь мои поры и ушел вниз, во тьму, где я не мог до него дотянуться. Но я ощущал его присутствие – и тут же сделался подземным огнем, страшным дыханием ада, поднимающимся сквозь трещины земли.

Я понял, что Лоренцо устрашился. Несмотря на своё могущество, он боялся ада как все колдуны – и вспомнил о возмездии, как только припекло. Он стал паром и понесся вверх по тем же порам, по которым только что удирал из земляного мешка.

Но он не мог оставаться газом, поднявшись над поверхностью земли – его развеял бы ветер. Он превратился в орла, взмыл в небо и нацелился на огненную саламандру, спрятавшуюся под папоротником.

Откуда здесь саламандра, подумал я с недоумением. И тут же понял, что это я сам.

Оказывается, Лоренцо мог не только менять форму.

Он способен был придавать её и мне, то есть видеть меня удобным для себя способом. Когда я сделался огнем и жаром, он увидел меня как огненную ящерицу, и сила его видения была такой, что я ею стал. А как только это случилось, на мне сомкнулись его когти. Он оторвал меня от земли и понес ввысь.

Я помнил пару греческих сказок, слышанных от воспитателя-монаха, где описывались подобные поединки. Теперь, вероятно, мне следовало стать сетью. Или, ещё лучше, пущенной из лука стрелой. Но Лоренцо тоже знал эти басни – он не разжимал хватку, и боль от его когтей не давала мне поменять форму. Он не собирался попадать в мою историю. Он держал меня в своей.

Могущество противника превосходило моё, но в нашем поединке была одна чудесная странность.

Мы перемещались в пространстве, низвергались под землю и взмывали под облака. Мало того, ночь уже сменилась днем. Но все это время мы каким-то образом оставались в самом центре арены.

Когда луну сменило яркое солнце, амфитеатр превратился в выбеленную веками руину с ветхим серым навесом. Смотревшие на нас тени сделались невидимы. Но я знал, что глаза древности по-прежнему следят за схваткой со всех сторон.

Лоренцо хотел поднять меня к солнцу. С каждым взмахом крыльев мы взмывали выше, и орлиные когти все глубже погружались в мою плоть. Ещё немного, и они дотянутся до сердца…

Но если Лоренцо способен менять реальность, подумал я, это доступно и мне. Я не в состоянии принять другую форму из-за его когтей, но могу, например, стать тяжелее…

За несколько мгновений я стал увесистым, как мраморная плита, и Лоренцо начал терять высоту. Его крылья удлинились, но я сделался ещё тяжелее, потом ещё и ещё – и мы понеслись вниз. Только у земли Лоренцо наконец разжал когти, и я сразу же превратился в солнечный блик, прошедший сквозь дырявый навес амфитеатра.

Рядом со мной на песке дрожало множество таких же пятен света – и, хоть Лоренцо знал, чем я стал и где меня искать, он не мог выделить меня из мерцания солнечного дня. Тогда он сделался облаком, закрывшим солнце.

Мне пришлось стать неприметным сухим листом на арене, и дальше, вероятно, он загнал бы меня в одну из сказочных ловушек, сделав зернышком, а себя – какой-нибудь окончательной курицей, но, пока он был облаком, я понял, как его погубить.

Лоренцо, хотел он этого или нет, продолжал обучать своего врага магии даже во время поединка. Если он мог увидеть меня как саламандру, я мог увидеть его как…

Облако, закрывшее солнце, чуть походило на согнувшегося человека. Я заставил себя узнать в нем скорчившуюся Мойру, и вместо арены вокруг немедленно возник коридор нашего веронского дома.

Мойра нависла надо мной. Одной рукой она держала меня за горло, а другую занесла над моим лицом. Я знал, что удар расплющит мою голову. Но за миг до того, как её ладонь врезалась в мой нос, я сделал невозможное.

Я превратился в пергамент с рассыпанной по нему тинктурой. И как только Мойра коснулась коричневого порошка, её рука срослась с ним и началась трансмутация.

Она погибла не сразу – мы успели обменяться множеством мыслей. Мы были настолько прозрачны друг для друга, что нам не требовалось открывать для общения рот.

«Ты победил, – сказала Мойра. – Ты убил меня».

«Я защищался, – ответил я. – Кто ты на самом деле, Лоренцо? Ты мужчина или женщина?»

«Ты видел меня в моем настоящем обличье».

«Лоренцо всегда был женщиной?»

«Да».

«Поэтому он… Она не могла зачать Исполнителя из собственного семени? И понадобился я?»

«Ты на редкость догадлив, венецианский жулик. Не прошло и вечности, как ты понял… Но есть ещё один участник, и он сильнее меня. Встречи с ним ты не переживешь…»

«Кому должен достаться Исполнитель?»

«Ему. Или тебе».

«Кто мой соперник?»

«Узнаешь, когда он придет за гомункулом».

«Вряд ли он его получит, Мойра. Я нашел лабораторию Эскала. Гомункул отправился на помойку вместе с навозным ведром».

«Не спеши с суждениями, – ответила Мойра. – Гомункул жив. Мы используем его силу даже сейчас. Он следил за поединком – и выбрал победителя сам…»

«Ты хочешь сказать, это не я тебя одолел, а гомункул решил, кого из нас принести в жертву?»

«Именно так. У Исполнителя всегда много родителей. Один становится хозяином, остальные жертвами. Я долго думала, что хозяйкой буду я. Но ошиблась…»

«Ты подделывала надписи в гримуаре, Мойра?»

«Их вписывала я, но это истинный гримуар говорил с тобой через моё посредство.

Именно он обучил тебя магии. Теперь кодекс твой».

«Где он?»

«Найдешь без труда, когда фальшивая книга исчезнет».

«Что будет с тобой? Ты рухнешь в Чистилище?»

«Полагаешь, оно существует?»

«Я знаю, что оно существует, – сказал я. – И путь к спасению лежит через него…»

«Ты собираешься спастись? Или жаждешь высшего могущества?»

«Я… Я не знаю… А вдруг это одно и то же?»

«Интересно, – ответила Мойра. – Это очень интересно. Гримуар твой, Марко. Я увижу, чем все кончится, через твои глаза».

Ветры уже свистели в её металлических легких.

«Страшись Венеции, – сказала она. – Они пришлют свои черные ладьи и убьют тебя…»

«Я им нужен».

«Так думали многие. Бойся гостя с часами и косой».

«Кто это?»

«Господин времени…»

Я тут же вспомнил, что в записках Эскала упоминался Dominus Temporis. Я полагал, это какая-то алхимическая субстанция. Мойра, однако, выразилась по-итальянски: signore del tempo. Речь определенно шла о человеке или духе.

Но мне не удалось об этом спросить. Я перестал ощущать присутствие Мойры. А потом понял, что лежу в коридоре своего веронского дома, и меня прижимает к полу многофунтовая золотая статуя. Наш беззвучный разговор длился всего несколько мгновений.

Золотая старуха замерла в нелепой позе – одна рука уперта в пол, другая подвернута. Коекак я вылез из-под неё и поднялся на ноги.

Мойра… На моих глазах выступили слезы – я понял, как мне будет её не хватать.

За время, проведенное в веронском доме Лоренцо, я успел сродниться со старой служанкой. У меня, по сути, не было никого ближе, а теперь судьба отобрала и её. Увы.

Главные женщины в нашей жизни – вовсе не молоденькие сучки, жеманно сдающие нам за золото свою клоаку, а эти вот тихие незаметные старухи, чистящие наше жилище, приводящие в порядок одежду и ухаживающие за нами как когда-то родители… Они куда больше достойны любви и заботы, но мы слишком глупы, чтобы понимать это, пока они живы.

Я вспомнил, как приносил Мойре свежеотчеканенные дукаты – всегда больше, чем требовалось для хозяйства, чтобы старушка могла отложить на черный день. Она так трогательно благодарила, а теперь черный день действительно пришел – но все золото мира бесполезно. Точнее…

Бедняжка стала золотом сама – словно отдавая долг.

Я понимал, что все ещё думаю о Мойре как о служанке – отсюда и слезливое умиление. Истина, познанная умом, всегда доходила до моего сердца медленно (возможно, именно поэтому я и мог до сих пор жить на белом свете).

Но случайные улыбки судьбы меня не радовали. Вот на полу ещё сто двадцать фунтов свободы, и что? Даже пилить не стану.

Все-таки не зря я иду духовным путем, подумал я – мирское меня уже не тешит. Достижения на тайном пути, однако, тоже не вдохновляли – а они были, и ещё какие… Мойра дала мне последний великий урок, и я его усвоил.

Теперь я мог превращать в золото кого угодно без возни с пробирками и ретортами.

Проще всего, конечно, трансмутировать продажных девок, тем более, что они обычно жирные. Только лучше не сажать сверху. Трудно вылезти и можно повредить уд… А в какой момент превращаться в пергамент? Надо обдумать схему. Венецианцам об этом незачем говорить. Пусть для них все остается по-прежнему.

Мой ум уже строил понемногу житейские планы. Конечно, впереди открывалась уйма возможностей, и прежде они свели бы меня с ума – но сейчас сердце моё оставалось холодным.

Следовало первым делом забрать гримуар.

Я вернулся в лабораторию. Книга, столькому научившая меня, исчезла. Наваждение, созданное Мойрой, бесследно развеялось после её смерти.

«Найдешь без труда», – сказала она. Что имелось в виду?

Я вошел в её комнату, увидел висящую на спинке стула шаль, в которую она куталась в промозглые зимние дни, и сердце моё пронзила боль. К счастью, рыться в вещах не пришлось.

Я услышал тихий скрежет и стук.

В зеркальном столике для туалета (такой ведь надобен и старушке-служанке – женщина скорее умрет, чем признается себе, что стала старой и безобразной) дергался правый ящик, будто кто-то запер в нем кошку.

Я открыл его. Там лежала книга в кожаном переплете с вытесненной «А». Она походила на мой гримуар, только была очень тонкой. Я взял её в руки – и ощутил волну тепла, словно и впрямь поднял живое существо.

Кодекс был совсем легким. Он, похоже, состоял из одного переплета… Я откинул обложку.

Внутри оказалась единственная страница из тонко раскатанного золота. Сперва на ней были заметны только мелкие неровности и блики. Потом в её центре стали по одному появляться зеленоватые знаки.

Сначала – большое «А». Следом – цепочка букв обычного размера. Казалось, невидимая рука пишет их прямо перед моим лицом:

ну вынь меня из дерьма, скотина.

У тебя пять минут.