Исполнитель счел, что мне надо отдохнуть. Я, естественно, понял это по-своему и ушел в пьяные бесчинства, пытаясь забыться. Но получалось плохо.

Во время запоя я беззастенчивым образом пользовался маской Ромуальдо, совратив нескольких девок во Флоренции, где его не знали в лицо. В Вероне такого делать не стоило. В нашем городе живут религиозные люди, и с таинством воскресения лучше не шутить.

Заодно выяснилась – вернее, подтвердилась – любопытная особенность личин Эскала.

Вместе с домом герцога я унаследовал его падучую. Припадки случались со мной, когда я носил его маску. Они были частыми, поскольку я проводил в ней почти все время (за исключением визитов в Приют Согрешивших и Кающихся, где я учил в своем настоящем облике). Если я надевал вторую маску поверх личины Эскала, припадок случался все равно.

Но мне было не до конца понятно, страдаю ли я теперь падучей на самом деле, или это просто воздействие маски. Болезнь эта не имеет особых симптомов и проявляет себя лишь во время припадка.

Маска Ромуальдо помогла это выяснить. Она тоже была связана с недугом – обычным для молодого повесы французским насморком (французские ублюдки почему-то называют его «итальянским»). Он появлялся у меня (вернее, у Ромуальдо) всякий раз, когда я принимал его обличье, и проходил без следа, как только я снимал маску.

Это меня не удивляло, потому что при перемене личины менялось и все моё телесное естество. Ромуальдо имел значительно большую любовную снасть чем та, что была у Эскала, поэтому мне казалось естественным пользоваться для подобных утех его обличьем, тем более что перенестись во Флоренцию было секундным делом.

Однако болезнь Ромуальдо развивалась, и скоро из-за острого жжения мне стало трудно использовать его личину для телесных радостей – несмотря на всю его пригожесть и молодость. Это лишний раз показывало, как зыбко все мирское.

В маске Эскала было, конечно, известное удобство. Мне не приходилось искать юных красоток – они приходили сами на утренний прием в ванной. Но мера наслаждения, доступная Эскалу, была, увы, значительно меньше, чем возможная в случае Ромуальдо, и это вызывало философскую печаль: человек, думал я, до самой смерти борется за торжество своих похотей, не замечая, как рассыпается под ветром времени сам каркас его пороков.

Что есть человеческий удел? Тянуться к сладкой виноградной лозе губами в то самое время, когда чресла и живот сочатся гноем… Впрочем, это отмечали ещё античные мудрецы – обычно по дороге из кабака к мальчикам.

Насколько выше грязных и липких сладостей земли было спокойствие невовлеченного ума, познанное мною на рамах Чистилища! Я сомневался даже, что их уместно сравнивать.

Так чего тогда желать? Разве есть наслаждение или радость, которые не обернутся в скором времени болью?

Не могу сказать, что я ничего не хотел. Похоти то и дело озаряли поглотившую меня бездну своими зыбкими зарницами – но я уже не верил их обещаниям. Страсти обманывали, как рыночные цыгане: выдавали натертую ваксой клячу, скачущую от впрыснутого в неё клизмой вина, за игривую молодую лошадь.

Чего я, собственно, хотел?

Власти над миром?

Только не этого. Даже у веронского герцога была такая куча дел и забот, что они отнимали половину дня. Да и вечера редко бывали свободны: в Вероне постоянно возникали заговоры, и приходилось лично пытать заговорщиков. Насколько тяжелее станет эта ноша, когда под моей пятой окажется весь мир…

Богатство?

Чем больше твоё стадо овец, тем быстрее ты седеешь от воя волков. Я мог получить любое количество золота и знал, что счастье и душевный покой нельзя за него купить. Когда в нищете размышляешь о богатстве, кажется, что это осуществимо. Но жизнь отчего-то превращает «свободу от забот», которую якобы можно купить за большие деньги, в ежедневный страх этих денег лишиться…

Вечная юность? В известном смысле она у меня уже была – вместе со своими непристойными радостями и французскими бедами. Но что есть юность? Пора, когда все главные удары, пинки и плевки судьбы ещё впереди… Разве это благо?

Вот наказывают плетьми двух простолюдинов. Кому из них лучше – тому, кто только лег на козлы, или тому, кому осталось претерпеть всего пару последних ударов? Вопрос философский, если доверить его уму, и совсем несложный, если решать его будет поротый зад.

Что в ней хорошего, в юности? Да, состарившись, мы завидуем молодым, но это ведь не счастье молодости. Это лишь одна из бед старости. А когда мы юны, мы редко бываем счастливы. Скорее наоборот – для многих нет времени страшнее.

Надевая разные маски, я постиг, что состав крови в разные годы различен. Юноши весьма страдают от сомнений, неуверенности в себе и неспособности контролировать свои чувства. Любой прыщ на носу повергает девушек в такие муки, которых не описать. Молодые красавчики подвержены этой болезни в той же мере. Я испытывал подобное, когда надевал маски Ромуальдо и Юлии.

Быть женщиной мне не нравилось. Во-первых, в женской маске я заметно глупел. Во-вторых, однажды я надел маску Юлии, чтобы развлечься с симпатичным трубочистом, а у неё начались месячные, и это наполнило меня таким отвращением к женскому естеству, что больше к её личине я не прикасался.

Бессмертие?

Звучит заманчиво. Но не самое ли это страшное проклятие из всех? Мой наставник-сарацин любил повторять, что нет ни одного существа, способного пережить ночь. С утра мы уже другие, а за несколько лет успеваем измениться до неузнаваемости…

Каждое утро все, чем мы были прежде, превращается в тонкую ниточку памяти. И любой император, любой папа, любой грозный владыка, если разобраться, есть просто вытаращенный на мир глаз, подвешенный на этой ниточке… Что же тогда бессмертие, как не долгая память о содеянном? Может, праведнику она и в радость, а людям нашего склада такого лучше избегать.

С телесной точки зрения бессмертие казалось вполне достижимым через своевременную смену масок – но излечить этим лекарством томление своего духа я не мог.

Обязанности веронского властителя и связанный с их отправлением ежедневный разврат делали меня мрачным и пустым. Я отдыхал душой только в Приюте Согрешивших и Кающихся, обучая молодежь алхимии.

Юношество – это как бы мы сами, ещё не погрузившиеся в смерть. Конечно, все существа, имеющие тело, бредут в её хладные воды – но одни стоят в них по щиколотку, другие по колено, третьи по горло. И когда стоишь в смерти по щиколотку, часто кажется, что и впрямь ходишь по воде.

Любой властитель, однако, знает – стоящие в смерти по щиколотку часто умирают раньше тех, кто вроде бы ушел в неё по плечи… Подобное примиряет с человеческим уделом, поэтому пожилые князья любят посылать в бой юных героев.

Быстрые и цепкие умы. Блестящие глаза, смешные вопросы, грубые непристойности, от которых покатывалась вся аудитория… В молодом веселом обществе я оживал и начинал шутить. Иногда я даже играл своим ученикам на лютне – ту самую мелодию из моего детства.

Мне хотелось передать молодым алхимикам что-то полезное, какую-то хорошую и надежную житейскую мудрость на все времена, но я сразу вспоминал о дате очередной трансмутации, и настроение портилось. Приходилось признать – и тут в моей жизни тупик.

В общем, ни бессмертия, ни вечной юности, ни богатства, ни власти над другими я не хотел – хотя бы потому, что эти радости (пусть даже фальшивое их отражение) были доступны мне и так. Менять на них душу не стоило.

Следовало поговорить с духом-покровителем – он мог дать мудрый совет. Но я медлил, полагая, что в таком важном деле надо до последней возможности полагаться на своё сердце.

Беда в том, что оно молчало.

За время раздумий со мной случилось несколько припадков падучей – и каждый раз я успевал прожить целую небольшую жизнь.

Крутя педали на морозном воздухе Чистилища, я вглядывался в собственную душу и приобретал странный опыт, не похожий ни на что земное… Полностью вспомнить загробную мудрость после пробуждения я не мог. Дух мой, однако, делался от этих упражнений спокойным и бесстрастным.

Последний из моих припадков оказался самым чудесным. В Вероне он был коротким – слуги почти сразу привели меня в чувство. В Чистилище же прошло целых три дня. Два я крутил педали на морозе. На третий день бородатый муж принес мне новую книгу и сказал, что теперь я готов узреть окончательную мудрость.

Я прочел этот кодекс в обычном месте под лампой, где божественное слово почему-то особенно отзывалось в сердце – и запомнил его гораздо лучше. Возможно, оттого, что он оказался совсем коротким. Смысл его был неожиданным, но доступным повседневному рассудку. Мне удалось восстановить по памяти почти все, кроме нескольких темных слов и странных имен.

Вот что я вынес из Чистилища.