В этот раз я запомнил, что в манускрипте шла речь о вращении педалей на таинственных рамах. Я помнил также – одновременно с чтением мы практиковали само это деяние. Рамы с педалями стояли в ледяном сумраке Чистилища рядом с темницей.

Кручение это имело высокий и почти неуловимый смысл – его и раскрывал манускрипт. Я не мог воспроизвести прочитанного, но хорошо запомнил горний свет, мерцавший перед моим духовным оком: спокойное и исцеляющее сияние истины, подобное солнцу в витраже…

И ещё, кажется, повествователь рассказал о встрече с богиней или нимфой, открывшей ему тайное знание через любовь… Видимо, это указывало на постижение не через ум, а через сердце. Я дал себе слово поразмыслить над этим.

Следовало ещё раз вопросить Ломаса о верном пути и обратиться затем к гримуару. Но прежде надо было найти лабораторию Эскала. От этого зависела моя жизнь.

К счастью, дело оказалось несложным.

Я обнаружил тайное помещение по тому самому запаху навоза, который сгущался в моих покоях уже много дней.

Смрад особенно усиливался в комнате с портретами Скалигеров и камином. Сначала я думал, что вонь приносит со двора. Потом допустил, что сквозит через камин. Но скоро стало ясно – источником запаха служит… просторный стенной шкаф.

Он был пуст, и его назначение казалось непонятным. В нем мог спрятаться вооруженный кинжалом телохранитель, убийца или голая женщина, пережидающая визит соперницы. Да и сам Эскал смог бы некоторое время скрываться здесь от восставшего народа.

Я отворил дверцы и осмотрел шкаф.

Его внутренняя стенка была собрана из крепких досок. На одной поблескивала странная металлическая шляпка с чем-то вроде оттиска печати. Она была небольшой, размером с монету в один скудо, и я подумал, что это узорчатый шуруп, оставленный мебельщиком вместо клейма.

Я уже видел подобный узор, но никак не мог вспомнить, где именно. Потом я случайно глянул на свои руки и увидел такую же гравировку с крестом в ромбе на одном из колец Эскала.

Я считал его печатью для сургуча. Мне и в голову не пришло, что это на самом деле ключ.

Я вставил кольцо в оттиск. Металлическая шляпка ушла в дерево, и я смог повернуть её. Деревянная панель отворилась внутрь, и сразу стало ясно, где источник вони. Такого, подумал я, не бывает даже в конюшне, где изредка убирают.

Вход в лабораторию был найден.

Сама лаборатория оказалась большой комнатой со множеством верстаков, заставленных колбами и ретортами. Они смутно поблескивали в полутьме, и я не мог разглядеть, что внутри.

Огонька свечи в моей руке было достаточно лишь для того, чтобы понять – здесь есть все необходимое для алхимии, приготовления ядов и кто знает каких ещё опытов.

Запах перебродившего навоза был невыносим.

Источником его оказалось плохо прикрытое ведро, заполненное этой субстанцией. Я открыл слуховое окно и две потолочные вытяжки, брезгливо поднял источник зловония и вынес его – сначала из лаборатории, а потом за дверь своих покоев. Затем я позвонил в колокольчик.

Я поступил так, поскольку не знал, что сказать слугам. Сквозь глазок я увидел, как Луиджи (почему-то на вызов пришел он, а не Никколо) забрал ведро и унес.

Я испытал облегчение – хоть маленькая, а победа. Такую, учили древние философы, следует одерживать каждый день. Когда комнаты проветрились, я вернулся в лабораторию, зажег лампы на стенах и начал осмотр.

Первым делом я обнаружил верстак, где Эскал изготавливал маски. Он выглядел примерно так, как я предполагал.

Деревянную доску покрывали обрывки бумаги, среди которых стоял античный бюст Аполлона. Здесь же был флакон с лаком, кисти и краски.

Думаю, что греческий бог в заговоре не участвовал – просто голова его была размером точно с человеческую. Лицо Аполлона стало черным от втертого воска, а глаза были обведены глубокими царапинами, словно кто-то пытался вырезать их ножом. Рядом стояло блюдо с полосками рисовой бумаги, пропитанной клеем – такую продают в Венеции.

Стало ясно, как Эскал делал маски – он наклеивал эти полоски на покрытый воском лик Аполлона одну за другой, а потом, когда из них собиралась маска, прорезал в ней необходимые отверстия ножом. Довольно кропотливое занятие. Потом роспись – и лак.

Здесь же был письменный прибор, чернильница и несколько очиненных перьев. Я взял перо, макнул в чернильницу и провел по клочку бумаги еле видную голубую линию.

После этого я заметил на кусочках бумаги, разбросанных по верстаку, нанесенные тем же голубоватым составом значки. Что-то вроде египетских иероглифов. Ещё на бумажках были комбинации древнееврейских букв.

Эскал писал на слоях бумаги заклинания особым раствором, поэтому его маски и обладали такой силой. Но было непонятно, как он переносил в маску жизненный дух – следов крови на верстаке я не нашел.

Видимо, Эскал уносил готовую маску с собой и проводил окончательный ритуал над телом жертвы. Но это я теперь умел сам, и даже не нуждался в бумажной волоките. С другой стороны, платье жертвы я подделать не мог – секрет этого искусства, несомненно, скрывался в начертанных на бумаге знаках и символах.

В общем, трудно было сказать, кто обладал большим искусством – я или покойный. Мастеров вообще не следует противопоставлять друг другу. Это дело тупой и завистливой черни.

Эскал, однако, не продвинулся на духовном пути слишком далеко. На это указывала, например, большая пентаграмма, начертанная на полу мелом. Такие рисунки – удел дилетантов, впервые взявших в руки магический трактат, или инквизиторов, фабрикующих улики. С другой стороны, я знал, что можно быть новичком в одних областях магической науки и мастером в других.

Следующая находка озадачила меня сильнее.

Главный рабочий стол Эскала занимал почти всю стену. Именно перед ним я обнаружил навозное ведро. Сперва я избегал этого места из-за сгустившихся там миазмов, но воздух в конце концов очистился окончательно, и я решился подойти.

Столешница была накрыта длинным куском полотна. Сняв его, я увидел четыре реторты на подставках. Перед каждой была табличка с номером: 1, 2, 3, потом почему-то сразу 5. Здесь же лежал большой открытый журнал, исписанный почерком герцога.

Реторты заполняла святая вода – немного её ещё оставалось в церковном серебряном чане с крестом возле стола. Отверстия реторт были затянуты бычьим пузырем для герметичности.

Внутри сосудов плавало нечто непотребное – не то чехольчики, не то кожицы со слизью. С первого взгляда они вызвали во мне отвращение, напомнив сделанное из бараньей кишки приспособление для разврата, которое заставила меня надеть покойная Юлия.

Признаюсь, я сразу почувствовал в этом зрелище что-то недоброе – и сердце не обмануло. Но разобраться в найденном мне удалось только через несколько дней. Помог лежавший рядом с ретортами журнал.

Эскал вел в нем алхимический дневник. Шифра он не использовал, но понять его заметки было нелегко. Во-первых, дурной почерк. Во-вторых, записи совершенно точно не предназначались для других. Эскал фиксировал обстоятельства, даты и цель своих опытов, пользуясь загадочными сокращениями.

В журнале много раз встречалось слово MEV. Оно обозначало цель опытов Эскала. В некоторых местах, однако, вместо MEV было написано MEC.

Сперва я решил, что это имена духов, которых Эскал вызывал с помощью своей пентаграммы. Но ни в одном из кодексов таких имен не оказалось. Ближайшим по звучанию был злой дух MERAB, обитавший где-то на Кавказе. Кодекс, где я нашел это имя, не сообщал про кавказского духа ничего конкретного, кроме того, что приманить его могла разлагающаяся коровья туша.

Мне показалось странным соседство пентаграммы с ретортами – духов не тревожат, чтобы поймать потом в стекляшку. Такое бывает только в арабских сказках.

В ретортах делают гомункулов.

Мой учитель-сарацин рассказывал кое-что об этом искусстве. Но оно процветает в сумрачной Германии – у нас в Италии я не сталкивался с этим колдовством ни разу.

Я вспомнил вопросы, которые как бы в шутку задавал Капо на заседании Совета Десяти.

«Про свои тайные опыты ты тоже рассказал на исповеди?»

«Как дела в лаборатории?»

«Ещё не вырастил Великого Исполнителя Желаний?»

Великий исполнитель желаний. Magnus Executor Votorum. Вот что значит MEV…

Я сразу понял и значение слова MEC. Термин «Votorum» относится к духовным обетам, высоким помыслам и так далее. А если под желаниями понимать наши страстишки и похоти, то их Великий Исполнитель будет называться «Magnus Executor Cupiditatum». Видимо, Эскал сам не знал, каким аспектам своей замысловатой души он собирался потакать…

Magnus Executor.

Не та ли это сущность, к которой и должен привести меня мой гримуар?

Подобное казалось невероятным. Одно дело создавать талисман для вызова духа – и совсем другое выращивать гомункула в пробирке…

Или мне так кажется по недомыслию? Ведь пути алхимии неисповедимы.

Была ли связь между опытами Эскала и его желанием заполучить кодекс? Или мы, как в случае с переменой облика, шли к одной цели разными путями?

Значит, наше столкновение было неизбежным?

Я чувствовал, что ответ на все эти вопросы спрятан в журнале Эскала. Просидев над его закорючками несколько вечеров, я стал постепенно понимать, чем он занимался за столом с ретортами.

«Заказать кожаные оболочки кораблем из Азии. В Венеции мягких нет… Я постиг, что простая баранья кишка может заменить гнилую лошадиную матку, на которой настаивает фон Гогенхайм. Венеция подтверждает. Это сильно упростит процедуру».

Я понял в этой ранней записи почти все.

Фон Гогенхайм – таково было мирское имя Парацельса, изучившего секреты порождения гомункулов.

Кожаные оболочки – другое название guanti d’amore, защитных чехольчиков, покрывающих срамной уд и препятствующих деторождению. Они, видимо, и плавали в ретортах. Меня чуть не стошнило, когда я догадался, что у них внутри.

Следующая понятная мне заметка, судя по дате, была сделана ещё до моего знакомства с Юлией.

«Нужен снаряд для стяжания эмульсии. Идеально подходит J. Вызвать на утренний прием. Покинуть ванную в её облике. N. спрячет тело в склепе».

А через несколько страниц я наткнулся на запись, оставленную Эскалом в тот самый день, когда я остановил паланкин Юлии на Каменном Мосту:

«Лоренцо клюнул – и даже притворился смазливым мальчишкой. Скоро узнаем, как он меняет облик…»

Видимо, Эскал думал, что Лоренцо делла Лýна так и живет в своем веронском доме – и попросту меняет маски, прикидываясь то мной, то Ромуальдо. Учитывая привычки самого Эскала, такое предположение было естественным. Верно говорят мудрецы – глядя на мир, мы видим только собственные отражения…

Дальше было ещё интересней.

Вот что записал Эскал в день моего свидания с Юлией на балконе.

«Встреча с Лоренцо. Он способен принимать чужое обличье не хуже меня. Но облик венецианца Марко отчего-то дается ему легче, чем роль юноши-любовника… Эмульсии должно хватить на пять реторт. Сегодня же призову духа».

На той же странице было добавлено:

«Дух сошел. Зачатие свершилось, но лишь в одной реторте. Возможно, в остальных четырех это произойдет позже, но сейчас зародыши мертвы. Опыт надо будет повторить».

Реторт на столе было четыре. Пятая отсутствовала.

Теперь я понял, что произошло на самом деле.

Эскал знал – на свидание пришел не Ромуальдо, а некто, принявший его облик. Он думал, что это великий Лоренцо делла Лýна… Вот, значит, какие девочки нравились герцогу – зря я принял его нежность на свой счет. Или фальшивая Юлия так дрожала и извивалась, чтобы похитить как можно больше семени?

С какой целью?

Впрочем, это я уже знал. Пронумерованные реторты с отвратительными зародышами ясно показывали, что делал Эскал. Он пытался вырастить гомункула.

Но почему таким необычным способом?

Я долистал журнал почти до конца – и наконец моё усердие было вознаграждено. Я наткнулся на страницу, исписанную целиком. Читая её, я испытывал нарастающий ужас: Эскал будто воскрес из мертвых, чтобы ответить на все мои вопросы по-порядку.

Если боги или демоны разрушат мою память.

Тайное знание фон Гогенхайма таково: для зачатия Исполнителя требуется семя живого утопленника, способного переноситься в пространстве, менять облик, говорить с Луной и трансмутировать материю в золото. Но важнее всего другое – он должен владеть божественной силой творения.

После зачатия гомункул должен питаться живым теплом не меньше сорока дней. В жертву гомункулу следует принести великого мага, которому он обязан рождением. Тогда гомункул станет Исполнителем.

Таковы условия.

Корнелий Агриппа добавляет, что зачатие может предшествовать обретению волшебных сил, но они должны быть развиты полностью перед обращением к Исполнителю. Даже с этой поправкой найти источник пригодной эмульсии трудно.

Древние владыки воспитывали подобного героя в специальной темнице, и сразу после зачатия убивали, опасаясь его могущества.

Описанными качествами в наши дни может обладать лишь хозяин великого гримуара. Это и есть Лоренцо Лунный. Dominus Temporis мне поможет.

Dominus Temporis? Это ещё кто? «Владыка Времени». Но у времени нет владык. Видимо, речь не о человеке, а о субстанции. Приворотное зелье, которым Эскал хотел воспользоваться? Возможно, я даже знаком с ним сам – просто не слышал такого шифра. В наших науках это бывает сплошь и рядом.

Через несколько дней – новая запись.

Судя по тому, что зачатие в четвертой реторте произошло, моя догадка верна. Лоренцо украл лицо Ромуальдо точно так же, как украл лицо Марко. Надо собрать его эмульсию второй раз и сорвать с него все маски вместе с жизнью. Припасем хорошей отравы. Говорят, семя усиливается, если сразу после сбора его источник умирает в муках.

А вот здесь Эскал ошибся. И понятно, почему. Герцог убивал всех, чей облик принимал – и потому думал, что я поступил с Ромуальдо так же. Эскалу даже не пришло в голову, что скопированный может остаться живым.

Последние записи в журнале подтверждали мою догадку.

У меня появилась маска молодого дурака и флакончик его семени. Можно смело выкинуть и то, и другое. Зато у Юлии в склепе добавился сосед по вечности, такой же безликий, как она.

Ромуальдо оказался самим собой. Просто ходоком по служанкам. Но как это понимать? В прошлый раз он совершенно точно был личиной великого мага.

А кто тогда Марко?

Обсудить с Венецией.

Бедный юноша погиб в склепе зря. Хотя возможно, что прикинувшийся Юлией Эскал вознаградил его перед этим за беспокойство.

Ещё через неделю Эскал дописал следующее:

Я разделил эмульсию на пять частей и пытался получить пять гомункулов – они часто гибнут на ранней стадии, и я надеялся, что выживет хоть один.

Но не решила ли Бездна, что я хочу вырастить сразу пять Исполнителей? Видимо, допускается только одно зачатие.

Тогда опыт удался полностью.

Гомункул в четвертой реторте растет. Завтра следует поместить сосуд в живое тепло. А пока придется познакомиться с этим Марко лично. Его таланты могут быть нам полезны.

Я не знал, что такое «живое тепло».

Мне пришлось перенестись во Флоренцию и провести несколько часов в любимой книжной лавке, прежде чем я нашел ответ в старом кодексе, разъяснявшем редкие термины алхимии.

Гомункула после зачатия следовало поместить в «мягкую печь» и питать «живым теплом» (или «живым огнем»). А означало это возвышенное словосочетание… бадью с навозом.

В той же лавке нашлась книга «Опровержение Парацельса», где шла речь о тонкостях науки. Там приводились мнения Парацельса, с которыми автор спорил. Уточнялось, что не свежий, а именно преющий навоз лучше всего подходит для создания живого тепла – такого, чтобы не сжечь зародыш. Но навоз ни в коем случае не следует смешивать с мужским семенем, как делают шарлатаны. Наоборот, реторта должна быть надежно запечатана.

Оказывается, германских алхимиков называли «навозниками» именно из-за того, что они выдерживали свои колбы в дерьме. Некоторые еретики даже смешивали с ним своё семя, надеясь получить доступ к божественным тайнам. Видимо, влияние тамплиеров и вольных каменщиков. У них подобные ритуалы в большом ходу.

И лишь додумав эту необязательную мысль, я вспомнил про ведро с протухшим навозом, запах которого столько дней отравлял мне жизнь.

Похоже, реторта номер четыре и была скрыта в этом ведре. А я отправил его на помойку…

Возможно, впрочем, что к лучшему. Гомункул, конечно, главное волшебное наследство Эскала, но для чего мне оно? Я не знаю, что с ним делать. Зачем мне чужие шкафы со скелетами, если я боюсь даже собственного гримуара?

Смутная тревога, однако, не давала мне покоя.

Я подумал, что надо посовещаться с духом-покровителем и заодно дать Мойре денег.

И ещё, конечно, следовало перевернуть страницу гримуара. Я отчего-то страшился. Но откладывать было ещё страшнее.