Быстро перевернуть очередную страницу не получилось.
На следующее утро после возвращения с Луны в мою дверь постучали. На улице опять ждали солдаты – на этот раз городская милиция с венецианскими гербами на одежде (увы тебе, Верона). В целом вид у гостей был мирный.
– Герцог Эскал зовет тебя для беседы, – сказал усатый капитан стражи.
– Чего хочет герцог? – спросил я. – Меня заточат?
– Не думаю, – ответил капитан, расправляя вощеные усищи. – Мне кажется, он хочет попросить тебя о помощи…
По дороге в палаццо дукале я пытался сообразить, какого рода помощь нужна герцогу.
Вероятнее всего, речь шла о приворотном зелье. Эскал славился сердцеедством, и даже недавнюю смерть Юлии сплетники пытались объяснить его ухаживаниями на утреннем приеме.
Это произошло до моего знакомства с Юлией, и я точно знал, что молва лжет – бедняжка осталась девственницей. Но репутация Эскала заставляла других верить слухам.
Ну что же, думал я, меня везут не в клетке – еду на собственной лошади. Значит, я свободный человек. А с зельем как-нибудь выкрутимся. Намешаю возбуждающих трав.
Я прождал в приемной герцога недолго: меня позвали уже через двадцать минут.
Принимал Эскал по-домашнему – в комнате для туалета.
Герцог сидел в серебряной ванне, изображающей раковину. Ванна эта, о которой знала вся Верона, была ещё римских времен и сохранилась чудом.
У чуда, впрочем, существовало объяснение – в прошлые века серебряную раковину не переплавили потому, что она принадлежала знатнейшим родам (последним были Скалигеры). А Эскал не пустил её на переплавку, поскольку ванна указывала – пусть косвенно – на его с ними родство.
Эскал был бастардом этой фамилии, или распускал о себе такие слухи. Все понимали, конечно, что он не суверен, а обычный венецианский губернатор. Просто подеста. Вероной правила Венеция.
Но ванна Скалигеров делала Эскала как бы родовитее и легитимнее, из-за чего он часто принимал в ней посетителей.
Над водой поднимались массивные телеса герцога (ванна была недостаточно для него глубока) и небольшая голова со слипшимися прядями волос.
Эскал ел фиги. На столике для фруктов стояла также бутылка вина, а рядом – какое-то накрытое салфеткой блюдо. Наверно, жаркое, подумал я. Герцог не любил тратить жизнь попусту.
Представ перед Эскалом, я поклонился. Я встречал его раньше, и мы разговаривали. Однажды он даже попросил меня обучить его алхимии – просто в шутку. Но это было давно.
– Привет, Марко, – сказал герцог, дожевав фигу, – как ты поживаешь? Черти ещё не утащили тебя в ад?
– Молюсь денно и нощно, чтобы такого не произошло, ваша светлость.
– Зато это регулярно случается с твоими учениками, да?
И герцог захохотал.
Лучший способ общения с сильными нашего мира – дать им повод позубоскалить. Посмеявшись, они добреют. На время, конечно.
Я смолчал, поклонившись ещё раз.
– Так что случилось с этим… Григорио? Да? Его звали Григорио?
– Да, ваша светлость…
Я повторил то, что говорил прежде: духовные упражнения, совершаемые в ночном бдении двумя кающимися алхимиками, медитация над страданиями грешников в аду, внезапный визит стражи, духовный срыв…
Герцог сделал понимающее доверчивое лицо – и спросил:
– А откуда в алхимии подобные упражнения? Кто их ввел?
Любой духовный искатель, практикующий во враждебной среде, должен быть готов к такой беседе.
– В самой нашей науке таких упражнений нет, ваша светлость. Но они присутствуют в учении Матери-Церкви и относятся к контемпляции Четырех Последних Вещей: смерти, Суда, рая и ада. Что касается того, кто их ввел… Даже затрудняюсь ответить. Подобные упражнения рекомендуют многие духовные светочи, начиная с самого Господа нашего Иисуса. Если говорить о современниках, особенно выделяются здесь пламенный Игнацио ди Лойола и премудрый Джованни делла Кроче…
Герцог помрачнел – видимо, вспомнил про ад сам. Такое с князьями бывает. Он даже перекрестился. Я тоже осенил себя знаком креста (алхимия этого не запрещает, а жизнь заставляет).
– Понятно. А до Григорио у тебя был ученик по имени Марио, не так ли?
Я кивнул. Разговор нравился мне все меньше.
– А он куда делся?
– Не знаю, ваша светлость. Он просто перестал приходить на уроки. Возможно, духовное напряжение нашей науки показалось ему чрезмерным.
– Да, – сказал Эскал. – Там много всякой жути, я знаю. Возьмешь меня учеником?
Дальше произошла неловкость. Я непроизвольно покосился на объемистый живот Эскала. А он заметил это – и захохотал.
– Ты ответил, клянусь Вакхом! Словами твоего взгляда не передать, Марко! А ну оставьте нас.
Два стражника, стоявшие у входа с алебардами в руках, вышли в коридор и закрыли двери. По слаженности их движений видно было, что это упражнение повторяют здесь часто.
Про Эскала рассказывали, что он не просто так принимает в ванне – если попадается хорошенькая просительница, он просит стражников выйти, а затем львом – вернее, единорогом – встает из воды и добивается взаимности хоть в какой-то форме. Все оплачивается потом из городской казны.
Говорили, что именно по этой причине юные посетительницы и ходят к герцогу с надуманными делами. Но посетителями он, как шептались, тоже не брезговал, и я испытал тревогу. Герцог понял по моему лицу, что у меня на уме – и хмыкнул.
– Не переживай, Марко. Ты нужен мне для другого.
Он сдернул салфетку со стоящего на столике блюда.
На блюде лежала золотая рука Григорио. Та самая рука, которой он коснулся тинктуры – я сразу узнал эти растопыренные жирные пальцы. Насмотрелся на них, пока пилил запястье.
Рука была передана фальшивомонетчикам, и ей уже полагалось быть переплавленной в дукаты. Но с чего я взял, что веронские фальшивомонетчики дружат только со мной? Главный среди фальшивомонетчиков – тот, кто чеканит монету официально.
– Я не показывал руку страже или родственникам твоего ученика. Но я слышал, что у него не хватало последней фаланги правого мизинца. У этой руки его тоже нет.
Я молчал. Сказать мне было нечего – но я подумал, что жирное брюхо Григорио могло так плохо алхимизироваться именно из-за отсутствия части пальца. Печать Соломона была с изъяном, и это исказило процесс.
– Итак, Марко, я могу сделать три вещи, – сказал Эскал. – Сжечь тебя на площади. Отрубить тебе голову. Или… Назначить своим алхимиком. Что ты выберешь?
– Третье, ваша светлость.
– Не сомневался ни секунды, – засмеялся Эскал. – И ещё, Марко. Мы с тобой во многом похожи. Оба адепты духа – только движемся разными дорогами. Мне кажется, мы можем сблизиться… Но не в этом смысле, дурень. Выпей вина, и поговорим.
Мы беседовали около часа – и одна вольнолюбивая душа стала понимать другую чуть лучше.
Эскал отрекомендовался магом на службе венецианского Совета Десяти.
Я не отнесся к этим словам слишком серьезно – многие знатные люди балуются колдовством и полагают себя черными магами, убив ворону или петуха во время какого-нибудь нелепого ритуала. В наши дни дипломами о продаже души хвалятся все вокруг, но большинство выписывает их себе собственноручно.
Судя по речам герцога, про гримуар он не знал и видел во мне только алхимика. И ещё ему нужен был собеседник, разделяющий его духовные запросы.
– Ты знаешь, что я представляю здесь венецианскую власть. Республике нужно золото. После того, как мы откроем алхимическую школу, я покажу тебя Совету Десяти. Они про тебя уже слышали.
– Алхимическую школу? В Вероне?
– Тайную, – улыбнулся Эскал. – Разумеется, тайную. Ты одаренный алхимик, Марко, но тебе не хватает масштаба и размаха. Дать его может только близость к власти. Завтра я покажу тебе, что я устроил. Думаю, тебе понравится. На этом, мой друг, закончим нашу первую встречу…
Поистине, мирские заботы подобны яду.
Придя домой, я выпил вина с граппой и погрузился в мрачные раздумья о будущем. Мысли мои, однако, постепенно прояснились, и под конец я даже пришел в хорошее настроение.
Если бы Эскал хотел меня погубить, он бы давно это сделал. Венецианскому подесте не требуется повод – достаточно желания. А стать другом герцога… Возможно, в этом будет польза. Как знать, чему научит наше знакомство.
Но услышать, что меня обсуждают в Совете Десяти, было тревожно.
В Венеции две власти. Официальная – сенат, Совет Сорока и что-то там ещё. Это просто ширма. Тайное сердце венецианского спрута – именно Совет Десяти.
На следующий день в мою дверь постучал капитан стражи с вощеными усами, уже возивший меня к Эскалу. Он объяснил, что прислан показать мне мою новую алхимическую школу.
Услышав это, я напрягся. Алхимическая тайна, в которую посвящен капитан стражи? Серьезно? Из вчерашней беседы с герцогом я решил, что он покажет мне школу сам – тайно. Но делать было нечего.
Определенную осторожность Эскал все же соблюдал. Его посланец приехал за мной в одиночестве, захватив для меня прекрасную лошадь из герцогской конюшни.
Мы отправились на окраину Вероны. Капитан сделал несколько кругов по узким пустым улицам, проверяя, не следят ли за нами. Все было чисто.
Мы остановились у отдельно стоящего дома с большим распятием над дверью. Под распятием качалась вывеска:
Похоже на странноприимный дом, подумал я, но так может называться и кружевная артель, где работают постаревшие публичные девки. Многие богатые и благочестивые веронцы, умирая, отписывают часть денег на подобные богадельни.
Эскал определенно не дурак. Вывеска что надо, инквизиция сюда не сунется. А если сунется, ей покажут надлежащую бумагу.
Капитан постучал в дверь условным стуком – три удара, пауза и ещё три – а затем открыл её своим ключом.
– Я показываю, как надо будет стучать, – сказал он. – Учеников завезут после Пасхи. Тогда же появится и охрана.
Мы вошли. Маленькая прихожая, сонный монах-сторож, даже не отреагировавший на условный стук. Лестница наверх. Кухня и столовая. Длинный коридор – двери открыты, за ними спальни с кроватями в два яруса. Наконец, самая большая комната на этаже. Целый зал с партами.
Герцог не мелочился. Две дюжины парт, и каждая одновременно – алхимический столик со всем необходимым для четырех стадий возгонки. Здоровенная вытяжка под потолком. Все по последнему слову трансмутационной алхимии.
Видимо, Григорио с самого начала был шпионом. Он не только рассказал герцогу, чем мы занимались, но и детально описал устройство лаборатории. Иначе трудно объяснить такую осведомленность.
Здесь можно обучить целую уйму народа. Вот только как заставить всех коснуться тинктуры одновременно?
Я повернулся к капитану – и вздрогнул.
Передо мной стоял Эскал. В его руке была легкая венецианская маска из высушенной бумажной пульпы с намалеванным усатым ликом, отдаленно похожим на капитана.
Только тут я понял, что происходит.
Эскал был со мной с самого утра. Он никого не посвящал в наш секрет. Мало того, это он прежде приходил ко мне домой, чтобы сопроводить в палаццо дукале – а потом снял маску и лег в ванну в то время, когда я ждал в его прихожей.
Выходит, я был к нему несправедлив в своих мыслях. Он чернокнижник не хуже меня. А может и лучше.
Через несколько дней в богадельню завезли учеников, большей частью из числа монастырских служек. Посланцы Эскала отобрали самых жирных – герцог отлично понимал особенности алхимической возгонки.
– А если кого-то заинтересует судьба этих бедняг? – спросил я. – Что будут говорить в городе?
– После углубленных духовных упражнений они отправятся в путешествие на Святую Землю, но их корабль утонет.
И Эскал осенил себя самым благоговейным крестным знамением, какое я только видел.
Мне пришло в голову, что любой сеньор уже в силу власти над чужой жизнью и смертью идет по левому пути, даже если не интересуется оккультными науками специально. Потом я задумался – откуда взялось выражение «левый путь»? Сарацин его не употреблял. Вспомнить источник я не смог – наверно, слышал от кого-то в Венеции. Или я сам образовал его от названия гримуара?
Я начал обучать новых студентов стадиям возгонки, забивая им уши алхимическим жаргоном вперемешку с цитатами из отцов Церкви. Я требовал от них покаяния и еженощной молитвы. Это, полагал я, не только придаст предприятию благостный вид, но и поможет душам молодых алхимиков в их скором путешествии.
Поста я, однако, не требовал. Кормили поросят плотно – за этим следил сам Эскал.
Теперь я навещал герцога почти каждый вечер, и мы вместе пировали. Не могу сказать, что эти вечера сильно меня тяготили.
На входе в личные покои герцога посетителей тщательно обыскивали. Этим заведовал один из слуг Эскала – немой флорентиец Никколо, всегда одетый в черное. Его пальцы позволяли себе такие нескромности с моими тайными местами, что в другой ситуации я убил бы его на дуэли. Но зато Эскал мог быть уверен – гость не пронес с собой никакого оружия.
Мы оставались с герцогом наедине в его покоях, и наши разговоры не слышал никто. Но Эскал не желал рисковать и здесь – столовые приборы были из мягкого серебра, а ножи для жаркого напоминали учебные рапиры с шариками на концах.
Вина у герцога были превосходные, закуски тем более. Общество наше скрашивали прелестные венецианские девы. Их привозил связной герцога Луиджи – загадочный и молчаливый венецианец (он отвечал за связь Эскала с Советом Десяти). Большую часть времени этот Луиджи проводил в Венеции.
За исключением утренних приемов герцог предпочитал не связываться с веронками, и уж точно не впускал их в тайные покои. Видимо, опасался нарваться на какую-нибудь Юлию с её угрюмыми девичьими фантазмами – всякими кинжалами, склепами и прочим мышьяком. Венецианцы присылали в его гарем самых разнообразных красавиц. Их в торговых городах много.
О тонких науках мы поначалу не говорили. Мне это нравилось – видимо, Эскал уважал идущих по духовному пути, считая их в известном смысле ровней. Колдуны, увы, не могут обсуждать своё искусство на равных – природа нашего промысла такова, что кто-то обязательно будет говорить как учитель. С герцогом подобных ситуаций лучше избегать.
Мы коротко обсудили только смену внешности.
– Я владею тем же умением, что и ты, – сказал герцог. – Различаются лишь методы. Я пользуюсь масками, изготавливать которые научился в Венеции. Как меняешь облик ты?
– Я делаю это усилием воли, – ответил я. – У меня был мудрый учитель-сарацин.
Мага трудно обмануть. Он может не понять, где именно ему лгут, но ощутит вибрации неправды. Поэтому нужно отмерять слова тщательно. Что я и сделал – все сказанное мною соответствовало действительности.
Эскал кивнул.
– Это лучший из способов. Здесь ты меня превзошел.
– Я так не думаю, ваша светлость.
– Отчего же?
– Я не уверен, что смогу обманывать много людей долгое время. Мне нужно поддерживать сосредоточенность. А ваше искусство не требует никаких усилий после того, как вы надели маску.
– Верно, – сказал Эскал.
– Оно вводит в заблуждение даже ваших слуг. Сложно ли изготовить такую личину?
– Почти так же сложно, как тинктуру, – ухмыльнулся Эскал. – Есть интересное совпадение. Если хочешь походить на другого в совершенстве, его необходимо убить во время изготовления маски, чтобы уловить телесную душу. Кадавр выглядит после этой операции весьма жутко – будто его лицо объели псы… Видел такое когда-нибудь?
Я кивнул. В Вероне это не редкость.
– Зато потом ты можешь обмануть даже его жену. Или мужа…
– Вы владеете столькими тайнами. Неужели вы сами не можете создать тинктуру, подобную моей?
– Быть может, после некоторых усилий я сумел бы, – ответил Эскал. – Но я, во-первых, занят. А во-вторых, не готов брать на душу такой грех. Мои высшие практики запрещают участие в мирских трансмутациях.
– Понятно, – вздохнул я. – Должен же кто-то делать черную работу…
С Эскалом можно было говорить часами. Он оказался настоящим кладезем политической мудрости. Когда я спросил его, зачем ему столько золота, он засмеялся.
– Золото нужно для подкупа.
– И войн? – предположил я.
– Война тоже подкуп.
– Кого именно?
– Тех, кому придется идти в бой за твоё дело. Кондотьеры стоят дорого, мой друг.
– Вы хотите сделать Верону независимой от Венеции? – спросил я.
Эскал посмотрел на меня как на идиота.
– Нет, – сказал он. – Я хочу сделать Венецию зависимой от себя.
– И присоединить её к Вероне?
– Мне не слишком важно, что к чему присоединится. Главное, чтобы все было моим.
Я не стал расспрашивать, как он собирается захватить власть в Венецианской республике – завоевав её или подчинив Совет Десяти своей воле. Излишнее любопытство было опасным. Но республиканскую форму правления он искренне презирал. Презрение это равно распространялось на любые проявления, как он выражался, коллективной добродетели.
– Есть простое правило, – сказал он, – понять которое следует любому властителю. Ни одно из человеческих учреждений не может превзойти своей добродетелью общую человеческую природу. Новизна учреждений и мудрость учредителей способны создать иллюзию, что подобное осуществимо – иногда на века. Но время расставит все по местам, мой друг.
О человеческой природе он был невысокого мнения. Впрочем, и я тоже.
Занятия в алхимической школе и пьянки с Эскалом отнимали много сил. Наконец герцог уехал на две недели в Венецию, и я смог позволить себе несколько трезвых дней.
Можно было перевернуть страницу.