Когда я пришел в себя, я лежал на шелковом мате, уткнувшись лицом в пол. Как всегда после встречи с духом-покровителем, сердце моё было переполнено радостью и решимостью.

Я знал, что делать.

Слушаться гримуара.

Собственно, я знал это и раньше, но моё понимание было испуганным и вынужденным. А теперь оно стало уверенным и счастливым. Жаль, в дольнем мире невозможно вспомнить, что именно говорит мне на наших встречах Ломас… Хотя он, возможно, не говорит вообще и мы общаемся бессловесно, как два вольных духа.

Я направился в верхнюю комнату. На лестнице я спросил себя, почему опять иду именно туда – и засмеялся. Кажется, дело было в том, что из верхней комнаты до Луны немного ближе.

Уже возле двери я вспомнил, что Селена – богиня, то есть дама. Значит, уместно побриться, вымыть голову и надеть свежее платье. На эти хлопоты ушли следующие два часа. Затем я перенес шпагу снизу вверх, поскольку костыль показался мне недостаточно галантным атрибутом.

И только тогда до меня дошло, что я просто тяну время.

Я решительно сел на стул в верхней комнате, закрыл глаза и представил себе пункт назначения. Луна привиделась мне отчетливо: синие долы, серые пустыни и желтые равнины в следах пушечных ядер.

Решившись, я совершил знакомое волевое усилие и понял по содроганию мира, что путешествие состоялось.

Встав, я почувствовал, как кренится подо мною пол – будто корабельная палуба. Во время путешествия в мир Весов у меня тоже кружилась голова, но сейчас все было иначе – казалось, что комната, по которой я крабом ползу к двери, кувыркается в волнах космического эфира.

Открыв дверь, я увидел черное небо в звездах и диск Луны, такой же точно, как представился мне перед прыжком. Он сиял ярко – на него было больно смотреть – и казался глядящим на меня глазом Неба.

Сперва мне почудилось, что он движется.

Но диск не плыл в пространстве, а медленно менял форму. Он превращался в эллипс (как если бы круг пытался сжаться, став вертикальной линией), и яркость его уменьшалась, словно отраженный свет уходил в другую сторону.

Меня перестало слепить, и я понял, что загадка разрешилась сама.

Луна не была ни идеальной, ни материальной.

Она существовала за границами любых умопостроений. Мало того, она находилась за пределами нашей способности видеть суть вещей.

Луна – вернее, то, что мы называем этим словом – была просто щитом. Щит делал невидимым находящееся за ним (боги способны скрыть от нас многое, и прежде всего своё присутствие). Я постиг это со сладостным головокружением, как алхимическую тайну, к которой восходят годами.

Луна, видимая и постигаемая нами, была мишурой и обманом. Она скрывала истину, слишком грандиозную, чтобы получилось спрятать её совсем, но совершенно невыносимую. Открыть её людям можно было лишь в сказочной форме.

На морских картах рисуют иногда чудовищ, и пишут «в том месте встретятся драконы». Делают так, если картографу неизвестно, что там, но на карте не должно быть белых пятен.

Луна нашего мира и была таким намалеванным на небе драконом – тайной, скрытой на самом виду. Но теперь я мог заглянуть за эту желтую заплату.

Ветер вечности ударил мне в лицо. Миг – один только миг – я видел нечто невообразимое, острое и жалящее, чему не буду даже пытаться придать словесную форму.

Я много раз пытался вспомнить, что именно я ощутил в самый первый момент. Луч, упавший с неба, включал знакомые мне прежде идеи и образы – но какой толк в их перечислении?

Соблазн и его ложь. Красота и её правда. Притяжение и отталкивание полов и планет. Любовь с её ледяными полюсами. Возникающая из сладострастия жизнь, она же смерть. Истина, делающаяся иллюзией. Иллюзия, становящаяся истиной…

Все эти смыслы были понятны по-отдельности, но как описать их тугое сплетение, бьющее в центр ума?

Мгновение я хотел постичь непостижимое – и меня чуть не убила эта попытка. А потом какие-то шестерни в моем уме соединились, увели меня из смертельной зоны, и немыслимое сложилось в понятный узор.

В небе летела колесница, запряженная двумя рогатыми конями. На колеснице стояла дева в серебряном греческом шлеме, скрывавшем лицо. Легчайшая туника облегала её прелестное тело.

Не хочу, чтобы меня принимали за идиота, поэтому объяснюсь сразу.

Это не значит, что в небе действительно ехала повозка с юной женщиной и древние греки описали реальность в её полноте. Нет. Этот образ был лишь новым покрывалом небесной тайны, которую создал мой собственный рассудок взамен обычной лунной маскировки. Вернее, не создал, а использовал, подняв с земли брошенный эллином расписной щит.

Я видел Селену не физическим зрением, а идеальным – тем знакомым философу оком Платона, которое может воспринимать идеи в форме, понятной земляному червю.

Второй щит богини был не намного прозрачнее, чем обычный желтый диск в небе. Но первый щит скрывал Селену от всех, а второй не столько прятал её, сколько защищал искателей, которым богиня хотела открыться, не убив их на месте.

Древние нашли для Селены образ девы в колеснице не потому, что были глупы и наивны, а потому, что были мудры и умели спасать ум от жалящих лучей непостижимого. И если этот старинный трюк мог защитить и меня тоже, не следовало изобретать богиню заново.

Тем более что она уже мчалась ко мне на своей колеснице, и её луч бил мне в лицо.

Из моих слов следует, будто я видел, как по небу едет девушка в шлеме, стоящая в запряженной рогатыми конями колеснице. Но это не совсем так.

Я по-прежнему смотрел на висящую в небе Луну. Она, собственно, и не сдвинулась с места. Но теперь от неё исходило некое психическое истечение, прожигавшее меня насквозь. Душа моя откликалась со странной смесью страха и неги, словно это обращение было давно ей знакомо.

Но когда мой рассудок пытался найти в происходящем понятные символы и знаки, я видел то греческий шлем с чернеющей прорезью, то прелестный девичий стан под тонкой тканью, то рогатые головы коней, то диск щита и так далее.

Образы были мимолетны – я не созерцал их в обычном смысле, а скорее вспоминал. Я не мог поймать мгновение, когда передо мной появилась нога в легкой сандалии или рука, сжимающая вожжи – но понимал, что видел все это, когда их сменяло колесо с острыми серпами или борт колесницы с серебряным солнцем, открывшим в ужасе рот.

Это был как бы приближающийся сон. Сначала он казался чем-то внешним, но постепенно сгущался, делая меня своим центром. А как только я сдался и стал сновидящим, я услышал шепот:

– Эндемион…

И я вспомнил, что Эндемион – это я.

Именно меня любила Селена. Моя жизнь была любовным свиданием с ночным светилом, а сновидение жизни – единственным мостом, на котором я мог встретиться с богиней.

За моё согласие заснуть в её объятиях Селена стала для меня всем. Всем тем, что я принимал за мир и себя. Это она тысячекратно обнимала меня каждый день в любой моей мысли, надежде, страхе…

Эндемионом был не только я, но и любой человек на земле независимо от пола и возраста. Я понимал теперь тайный смысл греческого мифа.

Союз с богиней – наш брачный контракт – заключался в том, что я мог видеть любой сон. Все, кроме себя.

Меня видела только Селена, и любила, и скрывала от меня то, что знала, ибо, проснувшись, я покинул бы её навсегда.

Грива коня. Серебристый гребень шлема. Женское плечо, легкое и одновременно сильное. Улыбка, каким-то образом просвечивающая сквозь шлем.

Я мог говорить с богиней. Вернее, созерцать её. Но при общении с богами это одно и то же.

Почему ты думаешь, что я покину тебя, если проснусь, спросил я неслышно.

Боги не думают, отозвалась Селена. Они знают. Ты оставишь меня в тот самый момент, когда проснешься.

Как это может помешать любви, спросил я.

Она в том и состоит, что ты спишь, мой прекрасный, ответила Селена, спишь и видишь меня, и проживаешь то, что называется жизнью. Но если ты проснешься, ты перестанешь на меня смотреть.

Почему, спросил я.

Потому что смотреть на меня и значит спать… Как ты сможешь проснуться и спать одновременно? Дальше просто молчи. Стань моим светом. А я стану твоей тьмой.

Она была совсем рядом, и её локон касался моей щеки, а ладонь лежала на моем плече.

Но у меня оставался один вопрос, самый главный.

Весь мир – это то, что я вижу, глядя на тебя, сказал я. Верно?

Да, ответила она. Именно так.

А что видишь ты, когда глядишь на меня? Что нельзя знать и помнить мне самому?

Не спрашивай об этом, ответила она.

Но я должен знать, сказал я. Это же самое главное, как ты не понимаешь…

Я почувствовал, что ладонь Селены больше не касается моего плеча.

На заднике её шлема сверкнула голова Медузы. Я знал, что не стоит смотреть ей в глаза – и отвел взгляд.

Если я видел Селену со спины, она уже оставила меня. Она уезжала. Ее щит был закинут за спину – и, различив его, я понял, что опять вижу в небе желтую Луну.

Я просил запретного, догадался я. Моя мука была похожа на предсмертную. Вернись, закричал я всем своим существом, вернись ко мне! Побудем вместе ещё хоть один день…

Небо заполнил тихий смех. Он был нежен и жесток одновременно. У нас впереди много дней, ответила богиня. Все твои дни, мой милый.

Колесница исчезла. На небе осталась только желтая заплата, которую я и так каждую ночь видел среди туч.

Закрыв дверь, я вернулся в Верону.

В дом Лоренцо.

Мне пришло в голову, что его не просто так звали Лоренцо Лунным, и я, возможно, использовал его тайное постижение и силу… Ведь само это задание дал мне доставшийся от него гримуар.

Я так долго сидел на стуле в центре комнаты, что Мойра в конце концов постучала в дверь – узнать, все ли в порядке.

Да, ответил я сквозь дверь. Но я лукавил. Моя душа была уязвлена постигнутым.

Бывает, что влюбленные, разделенные враждой семейств, происхождением или состоянием, находят уединенный домик за городом и тайно встречаются в нем. Человек, понял я, и был таким вот тайным домиком – и существовал для того, чтобы могла осуществиться небесная любовь…

Это говорили многие мистики. Да почти все. Но я не помню никого, упоминавшего, что человек – вовсе не объект этой любви, а подобие оттоманки, на которой она консумируется.

Я знал теперь, что человеку незачем говорить с богами. Несомненно, это возможно. Но бог, болтающий с кем-то из нас, похож на пьяницу, допившегося до беседы со своей бутылкой.

Применительно к женским божествам моё бутылочное сравнение становится непристойным – поэтому, чтобы не обидеть Селену, я умолкаю.