Василиса

Рассекая светом фар завесу проливного дождя, мчится по трассе черный внедорожник. В салоне царит напряженная тишина, нарушаемая лишь шумом потоков воды, обрушивающихся на вечерний Санкт-Петербург. Струи разбиваются о металл автомобиля, под колесами разлетаются грязные брызги, кто-то кому-то сигналит и со свистом тормозит, но мы не слышим ничего.

Тонем в накаляющем нервы молчании.

Водитель не отводит сосредоточенного взгляда от дороги. А я, кусая губы, строчу Злате смс о том, что скоро буду дома.

Пару секунд пялюсь на строку «был (а) в сети 2 минуты назад». Прижимаюсь виском к холодному запотевшему окну, не видя ничего перед собой. Ни блеска отполированного дерева приборной панели, ни светящегося экрана, ни мужских рук, сжимающих руль сильнее с каждым поворотом.

– Никакого хэппи энда, – закончил свой рассказ Витя. Опустив взгляд на носки ботинок, замолчал.

Я была огорошена историей, но еще больше тем, что Бестужев уверен – я казню его за прошлое. Уйду, не дав шанса на будущее. Даже не попытаюсь его понять.

– Вить…

Так и стояли целую минуту.

Но я – не палач. И не судья. Он ведь сам просил не делить мир на черное и белое, и сам же, видимо, именно это делал и делает. Кажется, все эти пять лет провел в тюрьме – в клетке из собственных эмоций, мыслей, мучительных обвинений и терзаний.

Спустя долгие шестьдесят секунд подхожу ближе. А он отводит взгляд куда-то за мое плечо. И когда между нами остается совсем крошечное расстояние, моя ладонь ложится на немного колючую щеку – заставляю его повернуть голову.

Возможно, в те минуты мне диктовала слова сама Любовь, способная простить и куда более худшие вещи, но я действительно верила в то, что говорила.

– Ты поступил плохо. Отвратительно, если честно. Как и они. Вы все наломали дров. И все трое… Вы сделали друг другу больно. Вы просто… Я не знаю, какими словами это назвать. И я не буду тебя оправдывать. Никого из вас.

Друг напротив друга, совсем близко, но так, что мне невероятно удобно смотреть ему в глаза.

– Только с некоторых пор я и не жду принца на белом коне, не жду никого непогрешимого и идеального. Кто-то советовал снизить планку ожиданий для себя и окружающих. Так, может, стоит прислушаться к своим советам?

– Не на столько же ее снижать, – Виктор грустно хмыкает.

– Ты же не ждешь, что я разочаруюсь и уйду?

Только вот все переигралось буквально за секунду. После одного звонка. После сбивчивых слов Златы о Карине. О том, что подруга плакала весь день, не выходила из комнаты, а на ее щеке красовался след от удара.

Это насмешка судьбы, да? Попытка уличить меня в лицемерии?

Ведь то, что казалось простительным минуту назад, стало вдруг тем, что простить и понять никак невозможно!

Нет, я и раньше презрительно относилась к владельцу «Койота». А теперь и вовсе возненавидела Кирилла Воронова.

За все. За то, что он ударил беззащитную девушку. За то, что помыкал Кариной так долго, пренебрегал ее чувствами, вытирал ноги об ее обиды, злость, ревность, словно специально подкармливая в ней именно те эмоции, которые заставляли ее тянуться к сигаретам и вину все чаще и чаще. За то, что такое место, как «Койот», вообще существовало: за всех, кто по-дешевке менял там не хрустящие купюры, а валюту куда более ценную – годы своей жизни – на яд, доставляющий сиюминутное наслаждение; за девушек – запутавшихся, потерянных, не имеющих стержня и решивших отдать тело в качестве платы за дорогие игрушки; за подростков, видящих в том клубе олицетворение мечты.

За Виктора.

Хотя нет. Тут я лукавлю.

Кажется, ненавижу Алю. За неспособность выбрать, за легкомыслие и ветреность, за то, что просто была настоящей безответственной дурой! И никакого сочувствия к ней не испытываю.

Меня переполняет ненависть.

И чертово разочарование.

В нем.

Разочарование, от которого хотелось бы откреститься, но не выходит. И оттого чувствую себя еще хуже.

– Больше всего на свете я не хочу, чтобы ты разочаровывалась во мне. Когда ты смотрела на меня так… как в тот день, когда спрашивала, почему я бросил рисовать… или сегодня, когда заходила сюда… Я же говорил, что тщеславие – моя слабость? А ты здорово его подпитываешь.

Я улыбалась ему, ещё уверенная, что эта история не изменит моих чувств.

– Если благодаря своему тщеславию ты создаешь такое… может, это твоя сильная сторона? Если вам, Виктор Александрович, чтобы творить, жизненно важно слышать, какой вы талантливый и прекрасный, это даже мило.

– Я сказал, что эгоистичен, властолюбив и испытываю слабость, когда подкармливают мое эго, а ты решила, что это мило?

– Невероятно мило. И ваше самоуничижение тоже. Хотя… с самоуничижением мы поработаем.

– Моя самооценка растет на глазах. – На дне зрачков загорается озорной огонек, а его губы снова красит улыбка. Ладони ложатся на талию, притягивая ближе. – И чем я заслужил такое счастье?

– Не нужно тебе ничего заслуживать. – Уже чувствовала на губах вкус его поцелуя. А спустя пять минут безостановочно вибрирующий телефон заставляет нас оторваться друг от друга.

Жизнь словно дает пощечину. Словно обнажает таящееся глубоко в душе лицемерие.

Поразительно, как же кардинально по-разному можно воспринимать фактически одни и те же вещи. Как сильно влияют на восприятие личные симпатии и антипатии, как много зависит от контекста. Каждый из мужчин ударил девушку. И что? Что я чувствую?

Так сильно хочу быть с одним – и настолько же сильно хочу собственноручно задушить другого! Готова переступить через собственные представления о понятиях «хорошо» и «плохо» ради одного, и в то же время затапливает желание заставить захлебнуться собственной желчью и злостью другого.

А ядовитая мысль о том, что они оба вызывают во мне сильные эмоции, заставляет ненавидеть уже себя.

Еще раз вздохнув, плотнее сжимаю веки и пытаюсь не дать эмоциям взять верх. И это, оказывается, почти невозможно.

– Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. – Его голос звучит в тот момент, когда автомобиль останавливается у подъезда. А я и не заметила, как быстро пролетела дорога. – Не убегай.

Не дожидаясь ответа, Витя глушит двигатель, выходит под ливень и, обойдя автомобиль, открывает дверь с моей стороны. Подает руку. И стоит только вложить свою ладонь в его и оказаться в объятиях под холодным дождем, его слова попадают в самое яблочко.

– Я не могу отрицать того, что мы похожи. Для этого и рассказал все. – Капли стекают по его намокшим волосам, оглаживают кожу лица и капают на черное пальто. – Но важнее то, чем мы отличаемся. Пожалуйста, не проводи эту параллель.

Не проводи эту параллель.

Намокают волосы, пальто, лицо… Дождь смывает липкую пленку сомнений. Дождь отрезвляет и помогает прийти в себя.

– Я знаю Кирилла, Василиса. И очень хочу, чтобы ты знала меня настолько, чтобы могла видеть разницу между нами. – Вздохнув, он словно решается на следующие слова: – Твоя подруга сейчас напугана. Ей больно. Она не решится рассказать вам что-то, что решится рассказать тому, кто сможет ей помочь. Дай мне поговорить с ней. Пожалуйста.

Четверг, 19:55

Комната Карины

Дверь в спальню Карины открывается с тихим скрипом, а девушка, крутящаяся перед зеркалом в откровенном коротком платье, похожем на сорочку, даже не оборачивается. Любуясь своим отражением, заявляет подругам, что завтрашней ночью они оторвутся на славу, девчонкам не удастся её переубедить, а «этот придурок еще пожалеет».

Собрав рукой волосы в высокий хвост, Карина разворачивается ко входу и замолкает на полуслове. Кулак разжимается, накрученные локоны рассыпаются по спине, а она, почувствовав, как душа со свистом летит в пятки, делает шаг назад.

Этого ещё не хватало!

– Вы кто? – спрашивает Карина высокого мужчину, с тихим щелчком закрывающего дверь в ее комнату.

Впрочем, ей ясно, кто это, и без его ответа. Карина впервые видит Виктора Бестужева, но точно знает, что это именно он.

Это плохо. Это очень плохо! – вопит отчаянный страх, сидящий в грудной клетке, заставляющий стучать сердце быстрее с каждой секундой.

Ну, Вася! Какого черта?!

– Вы что тут забыли?!

А мужчина так и стоит у двери, сложив руки на груди. Смотрит на нее с прищуром, чуть склонив голову вбок. Колючий взгляд словно сканирует ее мысли!

– Зачем ты тащишь Василису в «Койот»?

Приоткрыв рот, Карина задерживает дыхание, а вот сердце бьется уже с неимоверной скоростью.

Он знает!

Бросает взгляд на закрытую дверь – их ведь могут услышать! Или Вася тоже уже в курсе? Он, должно быть, все ей рассказал?

И острейшее лезвие сожаления пронзает сердце.

Впервые в жизни Карина нашла кого-то, кто стал ей другом просто так! Кто не сплетничал за её спиной о её легкомысленности, не смотрел косо из-за папаши-алкоголика, кто тормозил её сумасбродные порывы и помогал без просьб о помощи, кто делил с ней осенние вечера за сериалами и вкусными ужинами… А она просто позавидовала Васе! Как ведомая дурочка повелась на проклятое предложение «немного поиграть»!

– Я знаю про ваше шоу Трумана, – тем временем раздраженно продолжает Бестужев. – Он тебя правда ударил или это очередная постановка? Вторая девушка тоже участвует?

Карина только отрицательно машет головой и пятится к кровати. Обессиленно опускается на матрас, опускает голову и тихо бормочет, глядя на свои ноги:

– Вася тоже?..

– Полагаю, если бы знала, не сидела бы под твоей дверью и не представляла бы свои руки на его горле. – Он в пару шагов оказывается у письменного стола. Одной рукой отодвигает стул, садится, закинув ногу на ногу.

– Не говорите ей, пожалуйста, – тихо просит Карина, не решаясь посмотреть на незваного гостя.

В его присутствии ей становится так неловко, как никогда не было. Даже на сцене клуба в откровенных костюмах чувствовала себя гораздо увереннее.

– Все тайное рано или поздно становится явным. И, если честно, не понимаю: тебе-то какая разница, знает она или нет?

– Мы же подруги…

– Нет. Она с тобой, может, и дружит, но точно не ты с ней.

– Вы ошибаетесь.

– Уверена? – С нажимом произносит Виктор, чуть наклоняясь вперед. – Потому что благодаря тебе, я так понимаю, состоялась первая встреча Кая и Василисы. Благодаря тебе он знал, на какие места надавить, какие слова сказать, какие песни спеть. Мне неприятно это признавать, но Кай – не самый сообразительный юноша. Но ты – совсем другое дело. Ты стала его глазами, ушами и мозгом. Ты находилась рядом с вашей игрушкой и умело дергала за ниточки. Браво! О таком друге только мечтать. Вы прямо родственные души!

И эти его слова, его интонация… Он бьет гораздо больнее, чем Кирилл, и это, блин, настолько неожиданно: что совесть может терзать так безжалостно, до кровоточащих царапин на душе, до больнючих ссадин… Совесть – та ещё мстительная зараза!

Карина сжимает кулаки – острые квадратные края ногтей больно впиваются в ладони, а Виктор, понижая голос, теперь наклоняется вперед всем корпусом.

– И ты не останавливаешься. Зачем устраиваешь очередной спектакль? Зачем тащишь ее в клуб?

Ты не останавливаешься, Карина! Ты! Продолжаешь! И почему он прав?

Давай. Просто расскажи уже всё девчонкам и покончи с этим!

Подумаешь, Никольская… друзей что ли не найдешь?

И от кружащих мыслей, от обнажающих ее нутро слов, от жалости к себе натянутые струны и так истончившихся нервов лопаются с такой пронзительной болью.

Комнату оглушает девичий всхлип, но она тут же до крови прикусывает губу, только чтобы не выдать себя перед девчонками, ждущими за дверью.

Она жмурится, в глазах печет, слезы все-таки текут, и вот до слуха долетает хлопок двери – девушка моргает и сквозь пелену видит перед кроватью пустой стул.

Ушел. Ушел, и вот сейчас, наверное, Вася и Злата слушают все это…

И второй раз за бесконечно долгий день Карина плачет. Плачет не так, как в кабинете Кира, – громко, навзрыд. Так, что ее, должно быть, слышат! И пусть! Пусть!

Карина так долго не разрешала себе плакать по-настоящему, а теперь получается надрывно, опустошающе-откровенно – и все наружу! Солеными слезами вымывается все, что мучило и грызло: и вина, и сомнения, и страх. Она только прижимает ладони к лицу и, сгорбившись, сотрясается в этих рыданиях.

Но уже меньше, чем через минуту, сквозь толщу шума в ушах Карина слышит мужской голос – слова не разобрать из-за накрывшего ее срыва – и чувствует, как ее мягко тянут за запястья. В дрожащие руки вкладывают холодную керамическую кружку с водой и несколько салфеток с кухни.

– Снова представление? – В мужском голосе в этот раз не слышно ни капли настойчивости или обвинений, только немного разочарования и усталость. И она отчетливо различает шумный выдох.

Карина спешно вытирает глаза, впивается пальцами в кружку и отчаянно быстро машет головой в молчаливом «нет». А он, помолчав, вдруг прочищает горло и продолжает совсем не так, как начал.

– Это не макияж. – Виктор подбородком указывает на её синяк. В голосе сильнее, чем до этого, проступает хрипотца.

Изучая воду в кружке и всхлипывая, Карина ещё раз качает головой, а после в тишине бросает на него взгляд из-под ресниц.

Виктор снова усаживается на стул, упирается локтями в колени, скрещивает пальцы в замок под подбородком. Слегка прищурившись, смотрит на её щеку несколько секунд. Черты его лица становятся острее из-за сжатых челюстей, глаза будто темнеют, плотно сжатые губы сдерживают какие-то слова.

– Он специально… Для большей убедительности… – тихо-тихо добавляет девушка. Моргает, чувствуя, что слезы наконец-то закончились, но лучше ей не становится.

Может, ей это только слышится, но сквозь плотно стиснутые зубы он выдыхает «ублюдок».

Проходит несколько секунд в тишине, прежде чем Виктор тихо произносит:

– Пожалуйста, давай еще раз попробуем. Зачем вам в клуб?

– Не знаю, правда… – Сделав глоток, Карина опускает кружку и смотрит исключительно на неё, когда признается. – Кир сказал, что Вася должна быть завтра вечером в клубе. Что если у меня развяжется язык, то он… Университет, работа, мои перспективы – он все разрушит. А Вася все равно не простит… Знаете, я просто и не думала, что женская дружба вообще бывает, у меня до нее подруг и не было… Ну, все эти…

– Как и у нее до тебя. Ну и неугомонная же ты сволочь, Воронов! – Резко откинувшись назад, он смотрит в потолок и ерошит волосы. – Столько телодвижений, и ради чего?

Вопрос риторический, но она отчего-то решает ответить.

– Это, в общем, всё, что я знаю. Ну, разве что… – Задумавшись, Карина вспоминает, что именно в этом споре смущало ее так долго. Она не знает, важно это или нет, но ей так хочется сказать! Признаться хоть кому-то!

– Хотя, знаете… Кирилл очень хотел, чтобы Кай победил. Я поэтому и помогала – он меня сам много раз просил… Это было вроде как очень важно для него, а я просто… Когда все началось… мы встречались и… ну, понимаете, я хотела нравится ему…

И если сначала ей кажется, что Виктор не услышал, то спустя несколько секунд он, так же резко выпрямившись, снова обращает взгляд на неё.

– Прости, пожалуйста, за начало нашего диалога. Я ошибся на твой счет. – И, ещё раз посмотрев на её щеку, он впервые легко, подбадривающе ей улыбается. – У Василисы есть охлаждающий гель, и она там на кухне ждет, когда сможет сюда зайти. Точнее, она готова выпроводить меня с минуты на минуту.

Уголки ее губ тоже приподнимаются в едва заметной улыбке. Да, у Васи этих мазей от ушибов – на любой вкус. Охлаждающие, согревающие, вонючие, пахучие… Вообще вся аптечка у неё.

К слову, о Васе. И вообще о том, что Карина таки проболталась.

– А вы не знаете… он правда может что-то мне сделать? – решившись оторвать глаза от кружки, спрашивает Карина. И натыкается на слегка нахмуренный лоб.

– Ну и запугал же он тебя. – Виктор смотрит на нее ровно, прямо, спокойно, и от такого взгляда она сама словно успокаивается. – Слушай, я не буду лгать. Может, если захочет, но он не захочет. Он уже забыл о своих угрозах.

Кирилл? Забыл?!

И в ответ на ее недоверчиво вскинутые брови мужчина еще раз улыбается.

– Ты, видимо, его не очень хорошо знаешь. Кирилл может нагнать жути, только не стоит все его слова воспринимать всерьез. Замечала, насколько он импульсивный? Его «хочу» меняются стремительнее погоды в городе, а делает он исключительно то, что захочет его левая пятка. Он уже сменил ракурс на то, чтобы достать меня. Да и… если в нем хоть что-то осталось от прежнего Кирилла, он не будет падать еще ниже. А если все-таки будет, дай знать. Никто тебя не отчислит.

Закончив говорить, Виктор встает со стула, благодарит ее за правду и просит не связываться больше с такими придурками. Только вот в голове навязчиво звучат его слова, сказанные ранее.

Сменил ракурс… сменил… Кирилл…

– Стойте! Он ничего не менял… Он же из-за вас это все и затеял!

Виктор останавливается посередине комнаты, удивленно вскидывает брови и молча ждёт продолжения, а Карина возбужденно тараторит, веря в то, что вот теперь вспомнила что-то очень важное.

– Да, точно! Он как-то говорил, что Вася – подарок к возвращению старого друга. И что друг оценит… Я еще подумала, что он немного не в себе после какой-то тусовки. Он сначала просил Каю помочь, а потом сказал, что Вася вообще не для спора с Каем! И вообще этот спор – так, ерунда!

Уф! Даже легче дышать стало – словно камень с души! Впервые за сентябрь Карина вдыхает полной грудью!

– Даже так… – Ему, кажется, нужно переварить услышанное.

Только вот в этот момент в дверь стучат – должно быть, девчонки волнуются. Будет странно выглядеть, если он задержится тут дольше десяти минут. Виктор понижает голос до шепота:

– Вот что мы с тобой сделаем, Карина. Василиса будет завтра в клубе. Как и я. А вот тебя там быть не должно, если, конечно, не хочешь признаваться во всем.

– А что вы будете делать?

– То, что он, видимо, и хочет. – Виктор широко улыбается перед тем, как открыть дверь и уйти. – Шоудаун.

Пятница, 23:05

Клуб «Койот»

Электронные ритмы взрывают танцпол, наполняют воздух вибрациями, отдающимися в теле, – и каждый звук пробуждает затаенные, спрятанные глубоко в подсознании эмоции.

Музыка в ритме человеческого пульса. Сердца. Жизни.

Вспышки неоновых лучей от стробоскопов под потолком мигают и мигают. Сапфирово-синий. Малиново-розовый. Дымчато-белый. Свет пульсирует в такт громыхающей музыке и стуку сердец, рисует гипнотизирующие узоры на танцполе и стенах.

Шумные компании толпятся у длинного-длинного бара, предназначенного не только для раздачи коктейлей, но и для безбашенных танцев заводных девчонок. За стойкой снуют сразу несколько барменов и официантов. Люди подходят и уходят, звенит стекло бокалов, тонет в грохоте музыки чей-то смех – и вся эта какофония звуков сливается в единое звучание. В гимн «Койота».

Кирилл Воронов стоит на площадке второго этажа, откуда открывается прекрасный обзор на первый. Прекрасный обзор на его двух долгожданных гостей.

Будто и не было этих пяти лет и всего того пиздеца, что они наворотили. Бестужев почти не изменился: все те же бесконечные черные рубашки, которые с универских времен стали его любимой одеждой, все та же способность притягивать к себе взгляды и улыбаться девушкам так, словно он в каждую влюблен.

Хотя сейчас улыбается он только одной.

Вот уж от кого Кир не ожидал подобного, так это от Никольской. Она напялила ботфорты. Ботфорты. И какой-то огромный пиджак – со спины казалось, что на ней только пиджак.

Вик определенно повлиял на ее вкусовые предпочтения.

Облокотившись на стеклянное ограждение, Кир с интересом наблюдает за парочкой у бара. Затягиваясь, выпускает табачный дым, когда девчонка вдруг подходит к своему спутнику слишком близко, а тот, прислонившись спиной к барной стойке, кладет руку ей на талию.

Кир хмыкает в тот момент, когда – он уверен, что ему не почудилось, – Василиса что-то шепчет Вику на ухо или, быть может, целует, а Вик кидает мимолетный взгляд наверх. Именно туда, откуда за ними наблюдает Кирилл.

С возвращением домой, Виктор Александрович.

А в следующую секунду Кир уже приглашает какую-то девицу из шумной компании его «друзей», занявших по пятничной традиции vip-ложе, пройтись за напитками до бара.

—–♡–

Музыка оглушает, к полуночи людей становится все больше и больше, а дышать – все сложнее. Дым, потные тела, парфюмы, алкоголь и неон. Тесно.

Душно.

И чертовски сложно протиснуться к бару.

– Простите! – пытается перекричать музыку мужчина в черной рубашке и такого же цвета брюках. Его медно-рыжая шевелюра блестит в софитах, а карие глаза, когда он переводит взгляд со своего бокала на Василису, кажутся почти черными. – Какие люди, Никольская!

Кирилл Воронов собственной персоной. Неизменный виски в его руке и пятно на черном шелке ее платья.

Вася только чувствует, как ее талию обвивает мужская рука и как тянет назад – к бару. Спиной она упирается в грудь Вика.

– О-оу, действительно, какие люди… – Расплываясь в хищной ухмылке, Кирилл смотрит поверх ее головы. – Как невежливо! Неужели со мной никто не поздоровается?