Виктор

Клянусь, Василиса оху*тельно выглядит в черном.

Неторопливо целую устроившуюся на мне девушку. Ладони путешествуют по ее спине, по обтянутым капроновыми колготками ногам, поднимаясь выше. Пробираюсь под ткань короткого твидового платья, несильно сжимаю ягодицы – прижимаю ее к себе, и Василиса судорожно выдыхает.

Ее тело послушно отзывается на каждое движение рук – и это кружит голову, пьянит, будоражит гораздо сильнее, чем все, что было в жизни до нее. Все, что было «до» стало казаться далеким, неважным и блеклым. Выцветшим и утратившим значение.

– Как все прошло? – Шепчу на ушко, и Василиса отзывается дрожью.

– Хорошо… – Щекой она трется о мои волосы, пока я покрываю зацелованную шею легкими поцелуями. – Три бармена на период выставки тебе обеспечены, и… – Сбивается с мысли, когда я, не отрываясь от её кожи, хмыкаю. Обнимает за талию сильнее в порыве прижать к себе изо всех сил. – Саша принял новое меню и итоги инвентаризации, и…

Снова переплетаю языки в тягучем, влажном поцелуе. Ее язык скользит в рот, она цепляется сильнее за мои плечи, прогибается в пояснице, трется о пах. Утробный звук, вырвавшийся из его глотки, отзывается вибрацией на ее губах.

Определенно: Василиса охренительно выглядит в черном.

Переворачиваю нас, отстраняюсь, только чтобы снять с нее туфли и бросить их в угол. Нависаю над ней, любуюсь тем, как знакомый румянец заливает щеки этой новой, такой умопомрачительно сексуальной Василисы. И даже крошечный зеленоватый синяк на скуле вызывает желание безостановочно целовать. Хотя сегодня все в ней вызывает во мне куда более взрывоопасные желания.

– Ты вроде поговорить хотел? – Она хитро улыбается, но в который раз бросает мимолетный взгляд на стеклянную стену.

– Одно другому не мешает. С той стороны стекло непрозрачное, так что… —Укрываю ее собой и переворачиваю на бок. Теперь трусиха зажата между моим телом и спинкой дивана. Спрятана от всего мира. Ее согнутая в локте рука под моей головой, пальцы перебирают волосы на затылке – и на секунду кажется, что ей может быть неудобно. Но стоит попробовать отодвинуться, как Василиса тут же шепчет «нет», закидывает на меня ногу, второй рукой притягивает к себе.

– Не отодвигайся. – Опустив взгляд на рубашку, смущенно улыбается. – Так хорошо.

– Мне тоже. —Щекочу ее под коленкой, слушаю хихиканье, чувствую, как Василиса дергает стопой. Пальцы сами бегут выше по стройной ноге, снова ныряя под ткань платья. Касаюсь ее губ своими. Закрываю глаза. Сжимаю ладонью бедро. Но она права: нужно кое-что обсудить.

– Самолет через девять дней. – Очень давно я говорил нечто похожее, и ответом служили слезы, обвинения, мольбы сделать что-нибудь, поскорее уволиться и изменить жизнь. Чувствовал себя ужасно каждый раз, когда улетал, и все это давило. Ложилось на плечи тяжелой виной: обязательства перед собственной, готовой вот-вот сбыться мечтой и любовью раздирали заживо и казались несовместимыми.

– Я знаю.

Поток обрушившихся лавиной воспоминаний останавливает мимолетный поцелуй. Ее голос звучит убаюкивающе ласково, она прижимает к себе сильнее – утыкаюсь носом в сгиб шеи и плеча, вдыхаю аромат женского парфюма и еле сдерживаюсь, чтобы не сжать ее в объятиях изо всех сил. Сломается.

– Прилетишь на Новый год?

– В Германии нет долгих выходных зимой, но с Рождества и до середины января точно смогу быть здесь, – не отрываясь от девушки, произношу ей в шею.

– Будешь, значит, отвлекать меня от преддипломной сессии? – Шумный выдох шевелит волосы на затылке, когда я бессовестно задираю узкую юбку и подтягиваю ее ногу выше. Так, что ее ножка – на моем торсе. У меня определенно руки приклеились к ее ногам.

– Ага, – тихое, мягкое, обволакивающее согласие мурлычу на ушко и прикусывает мочку с крошечной золотой сережкой, наслаждаясь тем, как Василиса даже на такое действие отзывается сбивающимся дыханием. – А потом ещё и от диплома. А в июне контракт закончится. Нужно определиться, что дальше.

– Вить… – Василиса тянет за волосы и, перед тем как поцеловать, произносит абсолютно уверенно: – До июля куча времени. Мы все успеем. Не отвлекайся.

И на долгие минуты остаемся только мы двое. Остаются жаркие поцелуи и жадные руки, возрастающее желание и крепнущая вера в то, что теперь все обязательно будет хорошо.

И избитое «моя» теперь значит гораздо больше, чем можно было представить.

«Моя». Созданная специально для меня. Всецело моя Василиса. И это не передать словами, это не объяснить ни на одном языке мира, это что-то, что можно только почувствовать и больше никогда ни с чем не спутать – словно мы нашли друг друга тогда, когда должны были найти. Совпали так точно и неоспоримо, что другого варианта и быть не могло.

Я целовал и целовал бы Василису, уже напрочь забывшую о разговорах, если бы не необходимость за эти девять дней так много рассказать ей.

С сожалением разрываю поцелуй, стараясь восстановить дыхание.

– Тогда о ближайших перспективах. К декабрю нужно твою заявку на грант оформить. Спрашивала у отца про чертежи?

Буркнув нечто неразборчивое, Василиса как-то особенно несчастно и обиженно вздыхает и бьет ладошкой в грудь.

– Любишь же ты поговорить… – Она смотрит в шею, когда произносит членораздельно, но очень тихо: – В электронном виде они уже у меня.

– Но?

– Но дело в том, что… – Еще раз вздыхает и выбирается из объятий. Мы садимся, и Василиса, сжимая пальцы, бросает на меня виноватый взгляд. – В общем… Лучше я просто покажу.

Поднимает с пола телефон, смотрит вниз и кусает губы.

Да что там такое с этими чертежами?

Устраиваемся на диване с моим ноутбуком, и уже через пару минут, когда открываю пришедшее от неё письмо с файлами, едва сдерживаюсь, чтобы не присвистнуть.

Пиздец. Полный.

Пусть я и не помню половину обозначений, пусть оцифрованные изображения не особо качественные, пусть даже итоговый план выглядит так, будто клепал его какой-то студент, дело не в этом.

Все три чертежа – разные. Невооружённым глазом видно.

– Я пойму, если ты решишь… – Она растерянно смотрит в монитор, забравшись на диван с ногами. – Ну… у тебя вряд ли есть столько времени, чтобы возиться с этим.

– Здание перестраивалось, да? – Я смотрю на Василису, а не на планы. Но она не отрывает взгляд от экрана.

– И не один раз, – грустно уточняет девушка.

– Не понимаю. – Мой голос звучит спокойно и мягко. Её же пальцы, отбивающие по бедру чечетку, выдают досаду. – Отель сейчас функционирует, у вас миллион требований для ввода в эксплуатацию. Вот этот план 2008 года. Он должен быть верным, да?

– Я не знаю, правда! – Василиса подскакивает на ноги и начинает ходить перед мной босиком. Туда-сюда перед носом.

Василиса, черт возьми, просто умопомрачительна в черном.

– Требований много, да. По идее, план верный, но… Я вчера весь вечер пыталась понять хоть что-то, сидела до утра, и там, кажется, на первом этаже, где административный блок… там какая-то лишняя… штука… Дверь или окно. И почему-то три комнаты, где прачечные, хотя их две! – Забавно машет руками, пытаясь словами описать чертеж. И вдруг резко останавливается.

– Прости, пожалуйста! Это была плохая идея с твоей помощью. Лучше найду исполнителя за деньги. – Василиса сводит руки за спиной и остается стоять в ожидании ответа.

Она ведь всерьез думает, что я так легко сдамся. Кажется, не вполне понимает, насколько сильно уже покорен и ею, и шато.

Идея приходит в голову моментально. Работы совсем скоро будет не так много, как думает Василиса, – и я обязательно расскажу о будущем этой чертовой галереи.

Широко улыбнувшись, выпрямляюсь.

– Лучше, если я сам побываю в шато. – Положив руку на ее коленку, мягко заставляю сделать шаг вперед и встать между моих расставленных ног. – Но, если хочешь, так и быть, можешь оплатить мне работу.

– Ты… серьезно?

– На счет денег – конечно нет. А вот на счет поездки – да. Во-первых, нужно привести в порядок сам план. Во-вторых, нужно видеть реальную картину: состояние стен, полов, да вообще здания. Может, слетаем на этих выходных? Если я не увижу все сейчас, то потом будем в режиме горящей задницы вносить херову гору правок.

– Я… Я еще…

– Ничего отцу не говорила.

– Просто… – Она запускает пальцы в мои волосы и на секунду снова замолкает, видимо, подбирая верные слова. – Все так быстро происходит… А папа – очень приземленный человек. Весьма скептично относится к… Я даже не знаю, как это описать.

– К тому, чего не понимает?

– Да. Он начнет задавать вопросы, обязательно объединит в голове твои ипостаси художника, строителя и бизнесмена, а в итоге решит, что ты просто аферист. Это старомодно и немного глупо, но он правда… – Василиса тяжело вздыхает.

– Совсем не ждет, что его любимая дочка приведёт домой мужика-афериста, который старше почти на восемь лет. – На семь с половиной, вообще-то, но в целом я понимаю, о чем она.

Руки ныряют под платье, и снова ладони накрывают мягкие ягодицы. Только сейчас Вася не разделяет моего игривого настроя.

– И это тоже. – Задумчиво гладит тыльную сторону моей шеи, пробирается под воротник рубашки, пока подбирает слова. – Не хочу, чтобы вы… чтобы ты слушал его, если вдруг… Я не разделяю некоторые его суждения.

– Василиса. Мне не семнадцать, не двадцать и даже не двадцать пять. Знакомство с твоим отцом меня не пугает. Уверен, я найду способ с ним поладить. В конце концов, я даже могу его понять. И знаю, что хочу сказать при встрече.

– Поделишься? – Обняв за шею, Василиса смущенно кусает губы.

Хмыкаю, сначала собираясь пошутить или съязвить, но вдруг сам себя останавливаю. Поднимаю голову.

Смотрю на нее.

Я не могу сказать «Люблю тебя».

Но слова сами рождаются в сердце.

– Я скажу, что встретил девушку, которая не выходит у меня из головы с самого знакомства. Что старался держаться от нее подальше, не желая ей такого, как я, но ничего не вышло, потому что она затмила собой все воспоминания, мысли и планы на будущее. За пару недель ей удалось то, что я не мог сделать пять лет: она буквально заставила жить настоящим. Не прошлым, не будущим, а сегодняшним днем. И если она сама захочет, если даст шанс, то я буду с ней столько, сколько это возможно. И что эта неповторимая девушка – его дочь.

Василиса

Время, когда очень сильно чего-то ждешь, тянется неимоверно долго. Паршивый закон подлости.

Изо всех сил я ждала окончание рабочего дня. То и дело выпадала из реальности, вновь и вновь мысленно возвращаясь в его кабинет, к словам, которые Витя произнес перед тем, как уехать с Сашей на аукцион.

Весь оставшийся день не удавалось думать ни о чем, кроме того, что в ответ на признание я промолчала. Просто стояла и смотрела на него, открывая и закрывая рот! Если бы только он знал, какую бурю поднял в душе на самом деле. И пусть твердил, что я «не обязана» отвечать так быстро, я очень хотела ответить.

Когда последний мужчина из команды Бестужева – бородатый, суровый на вид инженер – равнодушно сообщил, что «Вик попросил зайти в зал через пятнадцать минут», я снова растерялась и не успела придумать оправдание. Но, кажется, этому человеку было абсолютно плевать на чужую личную жизнь, плевать на то, что я остаюсь с его руководителем один на один. Он кивнул на прощание, быстро развернулся и покинул галерею.

В нетерпении выждав ровно пятнадцать минут, выключаю свет в баре, блокирую вход и иду в сторону коридора, соединяющего холл и основной выставочный зал. Эхо шагов в пустом здании заставляло сердце стучать быстрее. Кто бы мог подумать, что я – обычная, блин, девчонка из далекой провинции – окажусь здесь. За кулисами мира искусства и технологий, мира, казавшегося далеким уделом избранных. И пусть сейчас я выгляжу, по словам Бестужева, как «самый соблазнительный в мире сотрудник технологического арт-пространства», внутри так и осталась любопытной девочкой с небрежным пучком, в короткой светлой юбке и школьной рубашке.

Холл – за спиной.

Впереди – кромешная темнота.

Коридор без окон, без подсветки. Переход в основной зал галереи кажется порталом в другой мир.

От волнения сердце спотыкается.

Замедлив шаг, захожу во мрак. Темнота окутывает, но в нескольких метрах от меня – высокая сводчатая арка – выход из портала куда-то, где во тьме сверкают миллиарды огней.

Десять шагов.

Один поворот головы назад – один взгляд в реальность. На холл, на столики, на лестницу, на далекие двери выхода. И шаг вперед. В его фантазию.

Необъятный зал галереи. Не видно ни потолка, ни стен. Лишь сапфировая, густая, почти осязаемая тьма. Издалека доносится тихая музыка – переплетение звуков флейты и глубокого женского голоса.

А прямо передо мной – эфемерная паутина из иллюзорных нитей: сверкающих, дрожащих, сплетенных из синих и малиновых крошечных огоньков. Нити и вокруг россыпь огней тысячи звезд! И все это над головой и под ногами, слева и справа – нет ощущения пространства и времени.

Будто безграничная Вселенная зарождается на глазах. Будто это сотни Млечных путей в окружении тысячи звезд!

Делаю еще один шаг вперед – прямо передо мной пролетает белоснежная комета. Нити начинают дрожать, мерцать, меняться. Паутина трансформируется из хаоса во что-то очень… геометричное. Из космической пустоты рождается нечто знакомое.

Я оказываюсь внутри белоснежного кристалла.

С ума сойти! Он уместил в галерее целую Вселенную! А потом превратил её в бриллиант!

Еще пара шагов вперед.

Четкие и яркие теперь линии, больше не похожие на плетения паутины, снова меняют свои положения – любой мой шаг вносит изменения в этот мир. И когда захожу в центр, осознание накрывает.

Я – центр этой Вселенной.

И каждый, кто будет на этой выставке, почувствует то же самое.

– Нравится?

Хриплый голос раздается над головой, рука ложится на талию, а спину обдает теплом его тела. Витя бесшумно подходит сзади, не отвлекая от полного погружения в созданный им мир.

Нравится?!

Он превзошел сам себя! Ничего настолько масштабного галерея еще не видела. Да и я ничего подобного тоже никогда не видела.

– Как ты это делаешь?.. – тихо шепчу, боясь нарушить магию момента. – Откуда это все в твоей голове?

В ответ он хмыкает, подталкивает вперед, безмолвно прося продолжить прогулку по Вселенной. И мы медленно идут. Я – впереди. Он – за мной.

– Знаешь, почему я это делаю? – Глубокий голос вплетается в мелодию флейты, и это сочетание вызывает табун мурашек на руках и спине.

– Творческий склад личности?

Мы подходим к огромной луне – реальной, а не иллюзорной. Гладкой, стеклянной, холодной даже на вид, с темными кратерами. Удивляться уже невозможно, но, когда замечаю, что графитовое вещество медленно движется под стеклом, выдох сам слетает с губ. Словно магма расплывается по поверхности луны, незаметно меняя рисунок кратеров!

Рядом с переменчивой луной стоит небольшой круглый столик на высокой ножке. Один бокал. И несколько бутылок алкоголя и чего-то еще. Яркого. Апельсиновый сок и что-то гранатовое… или вишневое?

Витя обходит меня. В его руках – телефон. Пара нажатий на экран – музыка сменяется на динамичную.

Затаив дыхание, наблюдаю, как Вселенная на глазах становится совсем не тем, чем была секунду назад. Теперь это даже не линии – это целые неоновые лучи!

Клуб! Теперь галерея – ночной клуб! Этот человек правда способен менять мир вокруг.

Из колонок играет попсовая песня – лучи света пульсируют в такт. Похоже на неоновую светомузыку на каких-нибудь безбашенных рейвах.

– Нет, Василиса. Ты слишком поэтично выразилась. На деле все гораздо прозаичнее. – Он подходит к столику, кладет телефон, открывает первую бутылку с бордовой жидкостью. С интересом наблюдаю за тем, что он делает, пока говорит. – Мне нравится ощущение власти. – В высокий стакан тонкой струйкой наливает что-то похожее на вишневый сироп. – Нравится знать, что могу менять жизнь вокруг себя и вызывать восхищение в глазах других. Вот, что на самом деле лежит в основе созидания в моем случае. – Добавляет апельсиновый сок в этот же бокал. Не глядя на то, что делает, подмигивает и криво улыбается. – Я тщеславен. И амбициозен. Иногда заносчив. А в молодости ещё и вспыльчив. – Закончив с соком, открывает последнюю бутылку с прозрачным алкоголем. И щедро разбавляет им коктейль.

Протягивает бокал.

– Текила Санрайз. Гренадин. Апельсиновый сок. Текила. Не хватает льда, но сок и так был холодным.

– А ты не будешь? – Яркий, оранжево-красный, сочный, напоминающий цвет южного восхода коктейль нравится с первого глотка. Сладкий, ледяной и чуть-чуть горьковатый.

– Я не пью алкоголь лет пять. – Наклонив голову вбок, с улыбкой наблюдает за мной. А я прикрываю глаза, делая очередной глоток. – Последний раз, когда напился до беспамятства, сделал то, о чем жалею до сих пор.

Тон его голоса меняется: становится чуть певучим, бархатным. Темп – неторопливым. Незнакомым.

Впервые вижу его… таким. Взгляд с поволокой, плавность движений, мягкость голоса – все это влечет меня как Икара палящее солнце. Только вот Виктор Бестужев совсем не похож на яркое светило, сжигающее прямым светом. Он – что-то другое. Темное. Манящее тайной, обволакивающее и утягивающее в другие миры. Незаметно привязывающее к себе.

Луна.

Ночь.

Тьма.

– Перед тем, как я расскажу о себе некоторые вещи, хочу, чтобы ты знала. Я не отказываюсь от своих слов, которые произнес днем. Но они ни к чему тебя не обязывают.

– Ты меня уже пугаешь. – Неуверенно улыбнувшись, пытаюсь пошутить: – Ты что, кого-то убил?

Не отвечает. Смотрит перед собой долго, из-за чего беспокойство возрастает.

В импровизированном ночном клубе он выглядит потрясающе органично. Черная рубашка с подвернутыми до локтей рукавами и расстегнутыми верхними пуговицами. Кожаные ремень и ботинки, брюки со стрелками. Лучи неона, ласкающие строгие черты лица.

– Пугать я еще даже не начинал. Но, пожалуй, начну с того, что… – Пронзительный взгляд серых глаз обращается в самую душу. – Я поступил с тобой нечестно, когда мы заключали сделку.

Чего?

При чем тут сделка?

О чем он вообще?

Делаю ещё глоток освежающего напитка, хмурюсь, но не понимаю, к чему он ведет.

– На самом деле ты ничего не выторговала. Ты получила то, что должна была получить. Должность помощника была твоей. Но вмешался я.

– Не понимаю…

– Саша тебя заприметил еще на собеседовании, Василиса. А к концу обучения собирался взять в штат. Уже при распределении стажеров ты должна была занять место его помощника. Но я решил, что будет лучше, если ты не будешь мелькать перед моими глазами слишком часто. И попросил его убрать тебя подальше. Прости.

Прости.

Надо же. А я думала, что просто удачно с ним поторговалась… Что переиграла Виктора Александровича. Наивная.

Неужели он настолько не верил в мои умственные способности и непредвзятость Александра?

Неприятное чувство.

Поставив бокал на стол, не решаюсь поднять взгляд на мужчину.

– Зачем?

– Говорю же. Я не мог выкинуть тебя из головы уже тогда. Думал, у вас с Каем… первая любовь, чувства, отношения и всё тому подобное. Хотел избавить себя от пересечений с тобой. Видимо, подсознательно уже не доверял себе.

Все же поднимаю глаза на Виктора, подпирающего стол пятой точкой.

– Значит, когда я попросила трудовой…

– Ты просто получила то, что и так должно было быть твоим. Я догадывался, что ты попросишь, еще до того, как согласился поторговаться.

– Ух ты. Это… я… польщена.

Уже тогда он, значит… что-то чувствовал? Как и я. Эта связь появилась не по щелчку пальцев?

– Польщена, Василиса?

Прикусываю щеку изнутри, пряча улыбку.

– Если ты хотел сказать, какой ты нехороший манипулятор, лгун, или что ты там пытался до меня донести, то у тебя ничего не вышло. Скорее, наоборот, – еле слышно добавляю, на что Витя реагирует вовсе не улыбкой и не усмешкой.

Смотрит куда-то сквозь меня, чеканит слова, не повышая голоса.

– Я сказал Агнесс, что хочу жениться, а тебе – что мы просто сыграем влюбленных. Я знал, что она спросит у тебя про свадьбу. Что ты обязательно удивишься, а она решит, что испортила сюрприз. Судя по тому, как она на тебя реагировала, я предположил, что можно будет надавить на чувство вины. И все сложилось просто превосходно. Вы сделали так, как я хотел. Но по-другому бы и не вышло. Мы с подросткового возраста увлекались этим: покер, шахматы. Люди. Их поведение, попытки влиять на их поступки и мысли, интерес к переносу стратегий игры в реальную жизнь.

Его голос обрывается внезапно.

Лишь музыка гремит на весь зал. Но когда песня подходит к концу, Витя тихо продолжает.

– И вот-вот все снова будет так, как я хочу. Партия разыграна безупречно. Я хочу продать галерею. Для этого мне и нужна была ты. Ты – мой способ получить пригласительные на одно важное мероприятие, где я собираюсь найти подходящего мне покупателя.

В голове – пустота.

Переварить и осознать не выходит.

Я просто… Все, что могу из себя выдавить – несколько тихих слов.

– Расскажи мне все. Пожалуйста. Без всех этих намеков и недомолвок. Как есть.

—–♡–

– «Прогулка по хрустальной Вселенной» – моя последняя выставка. – Горечь переполняет его голос, когда Витя вдруг эмоционально произносит, глядя прямо на меня: – Я ненавижу это место, Василиса! Ненавижу так, как ничего на свете не ненавидел! Все здесь постоянно напоминает о прошлом. Даже когда ты рядом. Тут словно живет все то, что я никак не могу похоронить.

Выдохнув, он берет в руки бокал с коктейлем и крутит его. Задумчиво смотрит на оранжевый напиток, явно мысленно уносясь очень далеко. В давно ушедшие года.

– Мне было столько же, сколько тебе сейчас. Прекрасный возраст. Я грезил собственной галереей так же, как ты – винодельней. Отчим был обеспеченным человеком. У него были связи. И он помогал, как мог. До сих пор иногда думаю о том, что не заслуживал его… И был еще один человек. Лучший друг, с которым мы росли вместе. Мы были не разлей вода. Ты даже не представляешь, что мы вытворяли! Тогда казалось, что весь мир у наших ног. Его отец до сих пор очень… уважаемый человек в органах власти. Я все это говорю к тому, чтобы ты поняла: у меня была колоссальная поддержка. Но денег все равно не хватало. И тогда я нашел тот же выход, что и ты. Финансирование через госпрограмму.

– А ребята гадали… Вот, как ты ее построил.

– Не совсем. Мне профинансировали один из этапов строительства. И при этом на галерее до сих пор лежит куча обязательств. Но тогда это казалось мелочью. Все, что меня волновало, – как найти оставшуюся сумму.

Виктор замолкает.

Делает глоток.

Откидывает голову назад и прикрывает глаза.

– Люди, по большей части, глупцы, Василиса. Готовы платить за то, чтобы быть… причастными к чему-то дерьмовому, грязному, запрещенному, но дающему колоссальное удовольствие. Ощущение вседозволенности. Ощущение власти и безнаказанности. Мы сыграли на самых низменных людских желаниях. Мы вообще ловили от этого непередаваемый кайф.

– Я не понимаю…

– Наркотики. Разнообразные вечеринки и развлечения. Алкоголь. Безотказные девушки. И все это с высочайшим обеспечением безопасности и анонимности для клиента. С отдельными входами для vip-персон. Только представь. Элитный ночной клуб с флером запретной роскоши, с обещаниями всего самого лучшего. Место, где недоступное становится доступным. Где нужно только заплатить. Легенда Питера и Москвы. Мекка среди власть имущих. Догадываешься?

Боже.

– Галерея – не единственное мое творение.

Секунда.

Десять.

Двадцать.

Минута.

И он продолжает.

– «Койот» мы придумали с Киром за одну ночь. В ту ночь, когда я получил отказ. Придумали в кабинете Евграфьева.

– Что было потом?

– Вечеринки. Полные алкогольного угара ночи. Деньги полились рекой. И я брал их. Ненавидел себя. Знал, что иду против своих принципов. Параллельно работал в Германии. Вообще… Германия началась как полугодовой контракт. Всего один проект. Это был запасной план, если вдруг с «Койотом» не вышло бы, но я так быстро втянулся… Оказалось, что в бизнесе мало одних денег. Нужны связи. Нужно выстраивать целую цепочку знакомств. Пирамиду, я бы сказал, на верхушке которой должен быть ты сам. Я не мог вернуться. Иначе сейчас этого всего не было бы. В Destruction, как и в сотне других мест, просто выставлялись бы чьи-то портреты.

– Так… ты… не любишь галерею из-за тех денег?

– Не только.

Глубоко вдохнув, мужчина медленно выдыхает.

– Это случилось за пару дней до открытия. В мой день рождения. Я прилетел чуть раньше и… увидел Кира со своей невестой.

Виктору даже не нужно поворачиваться, чтобы услышать мой выдох. И неозвученный вопрос повисает в воздухе. А его ответ дамокловым мечом разрубает узел тех событий.

– Да. Я любил ее. А Кирилл был в каком-то смысле ближе, чем Кай. ЯБлиже чем отчим, мать… Я просто поднялся в его кабинет и… Думаю, ты и сама представляешь, что я увидел. Потом приехал сюда. Пил. Выпил столько, что себя не помнил. Кажется, что-то выкурил. Разнес что-то. А потом она приехала за мной сюда. Плакала, что-то говорила, а я ничего не слышал… видел их. И все. Перед глазами плыло. Я ее ударил. Удивительно, что я вообще смог на ноги подняться, но когда ты ненавидишь весь мир, ненависть подпитывает. А потом Кир приехал. – Тут его голос срывается, и Витя заканчивает едва слышно: – Почти ничего не помню. Только вкус виски.

Прервав рассказ, он запускает пальцы в волосы и взъерошивает пряди. Сглатывает, поджимает губы. Выжидает несколько секунд перед тем, как продолжить. Голос сухой, безжизненный.

– Я бы многое отдал, чтобы не говорить тебе этих слов, но предпочитаю раскрыть все карты сразу. И лучше я, чем кто-то еще. Утром я обнаружил, что ее фотографии, которые сам ей и делал, опубликованы в паршивой группе города. И ее телефон. И почасовой ценник. Я чуть с ума не сошел… А когда Кир ляпнул, что так лучше, что мы оба поставили точку с этой шлюхой… Я только услышал это слово и… готов был убить его…

Сглатывает.

А я и вовсе не дышу.

– Я написал заявление. На него. Статься 241. Организация занятия проституцией. Заявление приняли. А потом было открытие… Я улетел, как только перерезал ленту. Я сломал им жизни. Аля давно уехала из города… Вообще из страны. Она живет в Италии. Играет на скрипке в оркестре, замужем, и, судя по фото, у неё двое детей. Я так и не смог хотя бы написать «прости». А Кир оказался тут заперт на пять лет. Без права на свободу передвижения. Без права владеть собственным бизнесом. Мы не виделись с той ночи. Вот и вся история. Никакого хэппи энда.